Юки оказалась дома.
Она почувствовала это, когда с плеч словно упал вес; дедушка отправился заварить для нее рамен, а Юки дрейфовала из одной комнаты огромного дома в другую, обводя кончиками пальцев очертания знакомых поверхностей и предметов. Налево, от прихожей-гэнкана, в старую часть дома с полами-татами, пыльными свитками и складными перегородками, скрывавшимися в полумраке, потом – к семейному алтарю-буцудану[26], на котором стояло фото бабушки. Над ее мягко улыбающимся изображением на Юки сурово, не мигая, смотрел ряд строгих черно-белых карточек с представителями прошлых поколений. Девочка снова взглянула на бабушку Анну; ее лицо, единственное европеоидное среди всех Хара-японцев, Юки никогда не видела живьем. В уголке глаз женщины навсегда затаилась полуулыбка.
Когда Юки была маленькой и теплыми влажными августовскими вечерами они с дедушкой взбирались на утес в Обон, пробирались на вершину за домом, а цикады вокруг стрекотали ми-и ми-и-и ми-и-инннн, она всегда надеялась увидеть, как дух бабушки возвращается из тьмы аноё – иного мира.
– Она уже пришла? – шептала девочка.
И тогда Дзиро сжимал ее ладони и издавал звук, который мог означать и да и нет (а может, дедушка просто прочищал горло), и фонарики вокруг них мигали от внезапного порыва теплого ветра, ласкавшего холм и вызывавшего на коже Юки приятные мурашки.
– Она тут?
– Просто подожди. Давай просто спокойно подождем.
Сейчас, если бы Юки пришлось стоять вот так, в темноте, она бы запаниковала.
Девочка надолго задержала взгляд на фото бабушки, потом тихонько тряхнула колокольчиком, лежавшим на красной подушечке, и скованно сложила руки, чтобы быстро помолиться, пока звон, вибрируя в воздухе, не растворился в тишине. Потом ее путь лежал дальше – через застекленный коридор в современную, западного стиля пристройку справа от гэнкана – в мир всякой всячины: книжных шкафов, стонавших под весом артбуков с дедушкиными работами, газет и журналов, изливавшихся из старых коробок под документы, бесконечных рядов взрослой манги-гэкиги, которую дедушка рисовал в семидесятых и восьмидесятых. Над ними – фотоальбомы, фигурка Эйфелевой башни, сувениры из поездок в Европу и Америку, макет театра кабуки, старая мышиная клетка и пишущая машинка. Высоко на полке, ближе к краю – прапрабабушкина лютня-бива в форме слезы; и полумесяцы-розетки, и колки, и струны инструмента немы, неподвижны, затянуты паутиной.
Юки провела пальцем по слою пыли на шкафах, а потом наугад вытащила книгу, глянула на дедушкино имя и начала листать страницы: вот на фоне черного неба женщина в кимоно несется вперед на мотоцикле, а над ней повис заголовок – «ПОБЕГ ИЗ СИНДЗЮКУ», а вот облако ядерного гриба вздымается над побережьем, напоминающим Осому, и подпись гласит: «ЯДРЕНАЯ НОЧКА».
– Хочешь поужинать суши, Ю-тян? – окликнул дедушка, и та подпрыгнула от неожиданности.
– Да, было бы неплохо.
– Что делаешь?
– Ничего.
– Ты только не ищи скандальные кадры! – рассмеялся он, входя в комнату. – Слушай, завтра я хочу обсудить с тобой кое-что важное.
Юки скуксилась:
– Что именно?
– Твое будущее.
Может, это все заговор и дедушка тоже вызвался, чтобы заставить ее прийти в себя, найти друзей, жить нормально. Но пока Дзиро только ободряюще улыбнулся:
– Не бойся.
Он встал с ней у окна, разглядывая вещи, накопившиеся за долгие годы: два магазинных манекена – один женский, другой мужской, – бледные, обнаженные, медленно покрывающиеся зеленым мхом; маленькая статуэтка Будды; покрашенный в белый старый японский почтовый ящик. Даже в саду было не протолкнуться.
– Помнишь, как я сказал тебе, что лисы читают письма, и ты сунула послание для них в мой особый лисий почтовый ящик?
Юки улыбнулась.
– И тебе даже пришло ответное письмо?
– От тебя, деда!
– Но ты же верила. Какое-то время.
Она годами хранила послания, выведенные странным неровным почерком и украшенные рисунками, какие могла бы придумать лисица.
Дорогая Юки!
В нашей норке очень уютно. Нам нравится, когда ты играешь на холме! Наша лисья магия всегда тебя защищает. Приглядывай за нами, а мы будем приглядывать за тобой.
Над ящиком, на нижней ветке одной из сосен, висел колокольчик, только и ждущий, когда в него позвонит порыв ветра.
Дедушка проследил за взглядом Юки:
– Ох, этот колокольчик-медвежатник – одна из лучших покупок в моей жизни! Взял его в том же году, когда женился на твоей бабушке. Во время похода в Нагано, лет пятьдесят назад, – день тогда стоял солнечный.
– Но тут же никогда не ходят медведи, деда.
– А все потому, что колокольчик прекрасно работает!
– Любишь ты повторять эту шутку…
– Ну ты же всегда над ней смеешься!
Глаза Юки скользнули к выцветшей игрушке-ветрячку, приткнутой в углу садика камней.
– Почему ты до сих пор его не выбросил? Я же давно выросла.
Дзиро наигранно всхлипнул:
– Мир не вращается вокруг тебя, Ю-тян!
– Может, кое-что стоит выкинуть, дедуль. У тебя столько вещей!
– А, понятно… Тебя заслали сюда, чтобы ты меня немножко попилила…
– Нет, я просто настаиваю, что кое от чего, вроде этого старого ветряка, можно избавиться…
– Черт дери! – Голос дедушки сделался резким, отрывистым. – Беда молодежи в том, что иногда они думают, будто во всем разбираются лучше других. Даже в том, каково это – стареть! Под молодежью я подразумеваю всех, кому еще нет шестидесяти.
– Прости.
– Нет-нет. Я не про тебя. Я про своих дочерей. Пойдем, лапша стынет.
Вечером Юки с дедушкой, обдуваемые ветром, шли по широкому плоскому пляжу вдали от дамбы и искали мертвую рыбу-ремень.
Но той и след простыл, и через полчаса Дзиро недоуменно почесал затылок.
– Как такая громадина могла просто взять и исчезнуть? Может, она не была мертвой… Знаешь, Кацумата-сан, один мой знакомый мангака, создал кучу историй об атомной станции. – Дедушка махнул клюкой в сторону башен «Фукусимы-1». – Он гостил у меня, когда их писал. Была среди них одна замечательная, об огромном осьминоге, застрявшем в системе охлаждения реактора. Может, наша рыбина отправилась навсегда разрушить то место, – улыбнулся Дзиро. – Только представь!
Позже они сидели в городе, в ресторане суши, и теплый запах вареного риса нагонял сон на Юки, наблюдавшую, как огромная креветка описывает ленивые розовые круги в кипящем горшочке с мисо-супом. Девочка зевнула.
Дзиро рассмеялся:
– Да я тебе наскучил!
– Просто устала после перелета, – отмахнулась она.
– Что-то ты мало улыбаешься…
– Я улыбалась! Например, на перроне.
– Хм, и на этом всё. Наверное, нелегко тебе. Школа, да и родители все время бухтят-бухтят-бухтят.
Юки пошевелила креветку палочками.
– Мне не очень-то хочется это обсуждать.
Подошел суши-повар и поставил в центре стола большую тарелку с поблескивающим рисом и рыбой.
– Помню тебя во-о-от такой, Юки-сан! – сказал мужчина, вытянув ладонь на уровне роста малышки Юки; вместо мизинца у повара был короткий обрубок. Потом мужчина подмигнул Дзиро: – А как вы поживаете, Хара-сенсей?
– Ну… – Дедушка слегка наклонил голову набок, призадумавшись. – Один мой друг, когда ему надоело быть владельцем клуба, подался в монахи-буддисты. Он всегда говорил мне, что любые твои проблемы покажутся увлекательными, когда очутишься в гробу!
Повар рассмеялся:
– Приятного аппетита!
Дзиро проследил взглядом, как тот возвращается за светлую деревянную стойку:
– Когда-то он был бандитом – якудза. Раньше доставлял мне хлопот… Но вот суши делает отменные.
Юки вместе с дедушкой посмотрела на мужчину: тот уже вернулся к работе – лепил из риса онигири[27]. Повар что-то негромко сказал симпатичной коллеге, и та поспешила в подсобку, а когда дверь распахнулась, девочка ясно увидела стройного молодого человека, склонившегося над раковиной; он (вроде Така?), окруженный клубами пара, мыл кастрюли. Да, это точно был Така, хотя копну кудрей сдерживала плотно повязанная белая бандана. Будто ощутив на себе чей-то взгляд, парень поднял голову и повернулся в сторону зала как раз в тот момент, когда дверь снова захлопнулась. Успел ли он заметить Юки?
– Ты меня слышала?
– А?
Дзиро пристально на нее посмотрел:
– Знаешь, она все еще здесь.
– Кто? Где?
– Малышка Юки.
– Мне в октябре шестнадцать.
– Я про ту, с душой Хара! Ту, которая была одержима рисованием. Девочку, которая залезла на тотемный столб…
Юки закатила глаза:
– Это ты меня заставил! И все делают из мухи слона.
– Единственный раз, когда мне доверили присмотреть за тобой одному!
Дедушка отпил пива, наслаждаясь воспоминаниями:
– Я просто сказал, что забавно было бы туда залезть, а в следующую секунду ты уже проскочила за ограждение и начала карабкаться вверх. Крылья орла, лапа медведя, да и вообще что угодно – ох, тогда ты цеплялась за них, как мартышка. Охранник кричал, чтобы ты спускалась, да и мне тоже досталось, но я просто тупо на него посмотрел и заявил, что не говорю по-английски, а ты тоже что-то ему вопила с самой вершины.
– Я не добралась до вершины. Ничего я не помню.
Но это было не так. Юки прекрасно помнила, каково это – устроиться на резном крыле орла, возвышаясь над полом Кембриджского музея, пока другие детишки с восторгом пялятся на нее, разинув рот.
Она ощущала себя по-настоящему живой.
– Ты, я, Казуко – у всех нас свой пусть в жизни, – заявил Дзиро, шумно отпивая пиво, – даже у твоей мамы.
– Она правда ударила мальчика?
– Кто тебе такое рассказал? – фыркнул дедушка. – Но да, то был брат Джимми! Поэтому он до сих пор делает мне скидку.
– Бабушка была такой же?
– Анна? – склонил голову к плечу Дзиро. – Нет. Но она была… наверное, самой сильной на свете. И при этом такой элегантной! Приехала сюда в шестидесятых сама, чтобы учиться у Хамады-сенсея. В те времена женщине, да еще и иностранке, чтобы преуспеть, требовалась незаурядная сила духа. Мне нравилось, как она брала какую-нибудь старую глину – это же почти что грязь, понимаешь? – и придавала ей форму, а потом покрывала глазурью, превращая во что-нибудь совершенное и нежное, как цветок. Как лотос: корнями в грязи, а на поверхности – лишь сияющая красота. – Дедушка отвернулся, будто вглядываясь куда-то в даль, и покачал головой. – Ну а прямо перед рождением твоей мамы и Казуко мы переехали в семейное поместье. И некоторые поначалу смотрели на Анну косо, но она улыбалась совсем как ты и даже научилась кое-каким диалектным словечкам и продолжила делать горшки, а любого, кого еще волновала эта старомодная чепуха про иностранцев-гайдзинов, очаровывала еще сильнее.
– Деда?
– Угу?
– Ты перестал рисовать, потому что она умерла?
Дзиро выдохнул и снова посмотрел на внучку:
– Отчасти. Мне… мне больше нечего было сказать. В океане не осталось для меня рыбы…
– Разве тебе не хочется снова порисовать?
– А, все равно уже настало время молодежи. Легко выдавать семь страниц в неделю, когда тебе двадцать, но…
Дзиро допил пиво и со стуком поставил стакан на стол.
– Но?..
Дедушка махнул рукой, чтобы принесли счет.
– Но… Я тут начал кое с чем возиться…
Глаза Юки широко распахнулись.
– Правда? С чем?
– Завтра покажу. Поработал над студией: там была протечка, пришлось поменять часть досок на полу, но теперь в комнате все безупречно. Рабочий как раз заканчивает. Там столько всего нашлось…
– Например?
– Вещи, которые лучше обсуждать при свете дня, – сказал Дзиро. – Не на ночь.
Снаружи было тихо; после удушливо-теплого ресторана ночная прохлада пробрала Юки до дрожи. Дзиро сделал несколько шагов, а потом внезапно остановился, хлопнув себя по лбу:
– Эх, кепку забыл. Погоди минуточку.
Скудное уличное освещение пятнами выхватывало предметы: сакура со скукожившимися бутонами, все еще укрывающимися от последних зимних холодов; машина, затормозившая напротив рёкана «Кудзяку», из источников поднимались переменчивые облака пара и растворялись в ночи над двумя красными торговыми автоматами.
Юки вздрогнула от резкого грохота и, обернувшись, увидела, как из служебного входа ресторана выскочил парень, торопливо развязывая на ходу бандану, чтобы освободить непослушные кудри.
– О, класс, догнал! – просиял Така. – Хорошо поужинала?
– Да, спасибо, было вкусно. Готисосама дэсита[28].
– Ты такая вежливая!
– Мама вечно поучает меня о манерах.
Така замер: руки в карманах, на лице – неуверенная улыбка.
– Давно не виделись!
Юки кивнула в ответ на неловкую шутку:
– Мы уже уходим, так что…
– А ты уже успела обдумать?
– Что?
– Ну, хочешь погулять со старым другом Такой?
Юки прикусила губу:
– Твой папа вроде говорил, что у тебя какие-то проблемы?
Така отвел взгляд, и она увидела, как парень залился румянцем.
– Ты покраснел.
Он снова на нее посмотрел:
– Да, такое бывает. Когда говорю с девчонками.
– В поезде не краснел.
– Потому что у меня не было времени, чтобы об этом задумываться. Я полчаса готовился к тебе подойти и заговорить!
Дверь купе в ресторан загремела колесиками, и в проеме показался силуэт Дзиро.
Така завозился, доставая из кармана карточку:
– Мой номер. Если хочешь! Пока!
Не дожидаясь ответа, он сунул картонный прямоугольник в руку Юки, повернулся и ретировался на кухню.
– Я помешал?
– Нет-нет.
Юки посмотрела на карточку. На одной стороне были адрес и телефон ресторана, а на другой – вереница цифр. Заканчивалась она большим вопросительным знаком.
– Он с тобой заигрывал?
– Мы просто поговорили.
– Он хороший парнишка. Кажется.
Как обычно, старенький «ниссан» дедушки завелся со второго-третьего раза.
– Тебе нужно приобрести новую машину, – сказала Юки, сунув картонку с номером поглубже в карман джинсов.
– Да она мне нынче почти не нужна… И вообще, на следующей неделе в эту поставлю новый стартер.
Машина дернулась вперед, а потом повернула у вокзала, зацепив бордюр.
– А тебе можно за руль? Нельзя же водить, если выпил.
– Да я же всего стакан пива! В такую ночь мы ни с кем не столкнемся.
Фары выхватили из темноты очертания спящего города и группки домов, возвышавшихся над портом. Дедушка поддал газу на широком асфальтированном полотне. К тому моменту, когда они проезжали мимо общественного центра, и двигатель, и водитель вошли в привычный ритм; машина продолжила путь по более узкой прибрежной дороге, а Дзиро начал что-то мурлыкать себе под нос – все те же несколько нот.
– Деда, а почему ты всегда повторяешь эту мелодию?
– А я повторяю?
– Ага.
Он ненадолго замолк.
– Тебя это раздражает?
– Да нет. А что это за песня?
– Да так, одна мелодия, появившаяся на свет задолго до тебя…
На вершине холма небольшой храм Инари и две арки торий ярким силуэтом выделялись на фоне океана. Когда Дзиро с Юки проезжали мимо, дедушка внезапно свернул на обочину, поставил «ниссан» на ручник и ярко сверкающими глазами принялся вглядываться в темноту.
Юки на него посмотрела:
– Деда?
– Подожди минутку.
Он заглушил двигатель и просто замер в тишине, глядя на окутанный сумерками храм.
– Что стряслось? – спросила Юки, похолодев. Она всегда считала храм жутковатым: лисы-оборотни с угловатыми мордами будто следили за ней высеченными из камня глазами, и сейчас, в зимней тьме, сила этого места казалась осязаемой.
Дедушка потянулся открыть дверь, но внезапно передумал.
– Ты в порядке?
– Конечно, – заверил он. – Знаешь, Инари обычно считают богиней риса. Но нашу волнуют рыбаки, штормы и все тому подобное. Я постоянно здесь молился, когда приехал из Токио и мы начинали все заново. Сказители историй – как рыбаки; так я говорил своим ассистентам.
– Не понимаю, о чем ты.
– Иногда улов хороший. А иногда – не клюет. А порой заплываешь слишком далеко.
Дзиро еще посидел в тишине, а потом шумно втянул воздух через зубы.
– Деда, теперь-то поедем домой?
– Через минутку. Но завтра мы вернемся сюда и принесем лисам жареного тофу. Хочу помолиться кое о чем особенном.
Под крышей храма беспокойно извивались сидэ[29].
Дома, в своей комнате на верхнем этаже пристройки, Юки переоделась в пижаму, но мыслями все еще возвращалась к моментам у храма и внезапно омрачившемуся лицу дедушки. Повернув жалюзи, девочка пристально посмотрела сквозь щели в темноту: яркие окна домов точками усеивали равнину, пара рыбозаводов работала в ночную смену, а вдали, в неразличимом глазу океане, ползли в путь огни траулеров.
Юки слушала, как внизу дедушка занимается своими делами, что-то насвистывая… Думала о кучах разного хлама повсюду, затихшей печатной машинке, бабушке и ее изящной керамике, паутине на лютне-биве, а потом внезапно ощутила все одиночество, которое Дзиро, оставшийся единственным жильцом этого дома, должно быть, испытывал последние двадцать лет.
«Завтра ради него я постараюсь быть радостнее», – решила девочка.
В пятницу 11 марта кухонные часы спокойно отмеряют утренние минуты. Дедушка дает Юки поспасть всласть, а сам мурлыкает под нос песенку, начиная очередной день: варит кофе и пытается стряхнуть с себя странный сон, так рано его разбудивший. А, пустяки. Просто сон. Вместо этого Дзиро вспоминает вчерашний вечерний разговор: как улыбка едва озарила лицо Юки, готовая разогнать тучи и тревоги, но в последний момент угасла.
«Бедный ребенок, – думает Дзиро, – держу пари, совсем ее затравили; ей надо хорошенько отдохнуть. Ну, попробуем мангатерапию».
Он аккуратно складывает скетчбуки в стопку: темно-синий на оранжевый, а тот – на мшисто-зеленый, так, чтобы самый лучший оказался наверху. Дедушка листает страницы, и Мальчик-Волна лучезарно улыбается ему с голубого морского гребня.
Все будет хорошо.
Чернота кофе булькает в кофеварке, а во́роны приземляются на ветки деревьев, нависающие над домом, и все хорошо.
К обеду Дзиро слышит, как Юки шлепает вниз по лакированной деревянной лестнице, и вскоре пред ним стоит внучка: зевает, потягивается.
– Доброе утро, соня! Как твои дела?
– Все в порядке, деда.
– Прекрасно. Быстренько напиши имейл маме с моего агрегата, и будем веселиться. У меня есть для тебя сюрприз…
– А можем позавтракать блинчиками?
– Так уже обед! Но можем совместить его с завтраком, если хочешь. Будем жить по своим правилам.
Дзиро готовит ей и завтрак, и обед и показывает первые наброски с Мальчиком-Волной…
…и Юки улыбается, и дедушка думает: «О! Вот оно! Мальчик-Волна пришел на помощь!»
А потом улыбка сползает с лица Юки, и рот девочки открывается, а лицо искажается, кажется от ужаса, ведь воздух вокруг взрывается скрежетом и дребезгом. И Дзиро понимает: происходит что-то очень плохое.