И наступила другая эпоха. Тихая и спокойная, без скандалов и криков. Так жили когда-то их соседи, семья Фили, которого он ампутировал из своей жизни. Ампутировал и простил: стало легко и просто. Подумаешь, детские разборки. Парень неплохой, но так сложилось, и не надо в этой загадке искать ответ, лежавший на поверхности. Друг добивался Василисы, надо было помочь ему, а не высмеивать. Вот и получил по заслугам. Да, ему отрезали пальцы: вместе с этим произошло перерождение в обычного мужчину. Ему больше не хотелось быть особенным, доказывать, что он – наследник большого рода с нунчи и зернышком памяти за ухом. Возвращаясь к жизни, проведенной в поселке среди черных песков, удивлялся, как правильно существовали корейцы в своем маленьком обществе, созданном ими по понятиям чести, привезенным из страны за рекой Туманган.
Когда-то давно приезжала к ним в гости старшая сестра отца, уговаривала родителей и брата перебраться в корейский колхоз «Северный Маяк», где жила с детьми. Оказывается, колхозникам выписывали трудодни, давали зарплату, там была своя школа и больница, даже собственный клуб. Можно купить плановый дом и жить спокойно, а не глотать черную пыль.
Дед внимательно выслушал дочь и твердо ответил, что колхозы – политическая выдумка тех, кто депортировал корейцев в дикие места на гибель. Депортировал без суда и следствия. Что хорошего могут Советы придумать? Заставить работать на власть? Отец Соджуна грубо ответил сестре, что они не бараны. Насильно переселили с насиженных мест, создали коллективное хозяйство, чтобы заставить вместе батрачить. Нет, лучше жить в поселке с ветром и черными песками, но не склонять ни перед кем головы.
Интересно, если бы они тогда переехали в корейский колхоз, смогли бы избежать беды?
Соджун удивлялся. Прошло время, и он перестал стесняться своей искалеченной руки без четырех пальцев. По кромке ладони, как вдоль берега моря, тянулась слегка изогнутая линия и примыкала к основанию большого пальца, похожего на маяк. Ориентируясь на его невидимый свет, наследник рода Чан старался удержаться на плаву. Соджун женился. Мать выручила неплохие деньги за урожай лука и сыграла сыну свадьбу. Жених и невеста стояли рядом и слушали поздравления. Василиса светилась от счастья.
Мать стала жить вместе с ними, молодая сноха наладила с ней ровные отношения: не перечила свекрови, поступала так, как велено корейским невесткам, старалась, чтобы в доме царил мир.
Соджун получал пенсию по инвалидности и продолжал работать в библиотеке. Василиса брала на дом заказы и обшивала городских модниц. У нее появились знакомые в магазинах, и она перестала стоять в очередях за дефицитными товарами. Словом, жизнь наладилась. Соджун не позволял себе возвращаться в прошлое. Но иногда ему становилось нечем дышать, он нырял в детство. Вспоминал и улыбался глупому мальчику, сценой жизни которого был пустырь. Пустырь в маленьком поселке среди черных песков для депортированных корейцев.
Он смотрел на воды Балхаша и успокаивал себя: много ли надо человеку? Есть крыша над головой, он почитает мать и старается не обижать женщину, которая стала ему преданной женой. Но в последнем отрывке жизни все опять оборвалось.
Умерла мать. Дом опустел без ее шуток и смеха, задора, сохранившегося в ней до последних дней. Соджун вспоминал, как ее хоронили. По обычаю умершей подстригли ногти на пальцах обеих рук, короткие обрезки сложили в маленький мешочек и вложили в ладони. Они ехали на кладбище, когда он воскликнул: «А мне что стричь будут?» Раздался хохот. Все смеялись, глядя на его искренне недоуменное лицо, даже слегка испуганное.
Следом заболела жена. Диабет развивался так быстро, что она не успевала приходить в себя. Он разрушил Василисе почки, печень, забрал зрение и взялся за пальцы ног.
Соджун боролся за них, стараясь избежать ампутации. Как дед Сэнсей когда-то колдовал над зельем, так и он достал мумие и разные травы, чтобы крепким настоем обрабатывать жене раны.
Врач не поверил своим глазам, когда кровоточащие язвы начали затягиваться. И тот же врач утешал его, когда правую ногу Василисы ампутировали по колено. Соджун плакал. В какие дебри завела его судьба, подмигивая всякий раз, когда наказывала и заталкивала в трясину с бедами? Он подлизывался к ней, старался стать хорошим мужем, добропорядочным сыном и чутким братом, проглатывал злые слова о несправедливости, но она все равно оставалась жестокой.
С утра Соджун выносил из кухни свежезаваренный чай, разливал в маленькие чашечки и рассказывал разные байки из прошлого. Так старался, чтобы жена хоть на минуту забыла о своей болезни; показывал большим пальцем на ее ампутированную ногу и смеялся:
– Мы такая парочка: баран да ярочка; как будем сегодня бараться?
– Что-что? – вскидывалась Василиса, ожидая подвоха от мужа.
– Обязанности супружеские выполнять.
Она всматривалась в него почти слепыми глазами, потом размахивала смешно руками, дескать, одурел, на старости лет.
– Слушай, теперь мы с тобой дружнее, чем в медовый месяц: я стал твоим поводырем, а ты моим слуховым аппаратом.
Как-то Василиса увидела мужа с книгой о вкусной и здоровой пище. Большим пальцем, оставшимся на левой руке, водил по странице и разглядывал яркие блюда, от одного вида которых у нее потекли слюни.
– А я гадаю, отчего ты стал так вкусно готовить.
– Да, хорошая книга, поварским искусством можно овладеть и без образования.
Соджун готовил мясные блюда: котлеты, шницели, рулеты, буженину. Удивлялся, что в такой большой книге не нашлось места для корейских блюд. И на свободных листах записывал рецепты: как готовить кимчхи, соевую пасту, салаты из овощей и диких трав. Когда пустые места оказались заполненными, он купил ученическую тетрадь в линейку и написал о женьшене, о способах его употребления; разнообразил рецепты легендами, которые слышал в детстве от бабушки.
По субботам закупал продукты, выстаивая дикие очереди в магазинах. Тащил домой сетку, где в суповом наборе из костей иногда лежал кусок мяса, доставшийся по блату. Он умел из всего добытого приготовить вкусное блюдо, угадывая количество масла и воды, томата, картофеля и всего того, из чего состоят супы и второе. Ему нравилось смешивать специи: щепотку того, щепотку другого. Оставшиеся шесть пальцев вобрали в себя двойную, нет, тройную чувствительность потерянных.
Научился печь пироги. Ставил дрожжевое тесто по рецепту из той же книги, готовил начинку и начинал лепить. Тесто пищало, он улыбался, вместе с ним улыбалась Василиса. Соджун не хотел думать, что радость их убогая, больная, запертая отсутствующими пальцами и ампутированной ногой в маленькой кухне – такой маленькой, что инвалидная коляска жены застревала в дверях. На блюдце аккуратно клал один пирожок и торжественно приносил Василисе: она медленно откусывала и жевала. Жевала долго, чтобы растянуть удовольствие, больше одного пирожка в день диабет не разрешал.
Как странно двигалось время! Задом наперед! Оно откатилось назад. Соджун постарел, и вместе со старостью учился делать первые робкие шаги в осмысленной жизни. Лицо его по-прежнему оставалось привлекательным. Время узаконило врожденную красоту, подчеркнув большие глаза, разлет бровей и совершенно правильной формы нос. Жена шутила над ним:
– Руку левую свою выставляй напоказ в очередях, где неизвестно чем занимаешься.
– Ага, ногу твою тоже, обрезанная моя.
Шутки, незлые подколки вытесняли ужас случившегося. Что же делать, жить-то надо. Ни разу они не сказали вслух ни одного слова о том, что не смогли родить ребенка. Возможно, он бы наполнил смыслом и светом их дни, но так случилось, что доживать пришлось вдвоем. Прежде, до своей болезни, Василиса носилась с мужем, как с сыном: купала его, одевала, кормила любимыми блюдами и угадывала малейшие желания. Она так старалась, чтобы ее любви хватило на двоих.
Книги, телевизор и хато – корейские карты – помогали добавлять в дни нехитрый смысл. Соджун просил Небо, чтобы на такой ноте время замерло в их квартире, чтобы краски не стали темнее ночи.
Но однажды он увидел тень. Тень у своего изголовья. Это случилось накануне его шестидесятилетия. Она задержалась на минуту, качнулась и медленно отпечаталась на потолке. Сердце ухнуло, гулко отозвалось в висках. Сразу вспомнил день, когда утонул отец. Тогда на совершенно чистом небе тоже появилась тень со странным очертанием. И предчувствие страшного захлестнуло его. Еще Филя не добежал до него со страшной вестью, а он знал: пришла беда.
И теперь проклятая тень вновь появилась. Почему перед его хвангаби – шестидесятилетием?
– Вася, – сказал он позже, когда успокоился, – я никогда не говорил тебе о главном.
– Так говори. – Жена прищурилась, пытаясь разглядеть лицо мужа.
– Я люблю тебя.
– Как же можно без любви прожить? – почти пропела она дрогнувшим голосом и опустила голову, пытаясь скрыть набежавшие слезы.
Василиса тщательно готовилась к предстоящему юбилею. Она грустила, что муж не примет поклоны от детей, которых бог не дал им.
И вдруг за неделю до хвангаби Соджун очутился в больнице. Когда он пришел в себя, Василиса заплакала, стала рассказывать, что с ним случилось.
На это он ответил:
– Подумаешь, захрипел и упал. Ничего же не отрезали.
– Не отрезали, – кивнула она и погладила его.
Не отрезали, а дышать без кислородной маски Соджун не мог. В один из дней, когда он отдыхал после лечебных процедур, дверь резко открылась. В палату ворвалась старшая сестра.
– Что ты разлегся? Спрятался от юбилея?
– Виноват, – улыбнулся детской улыбкой и отвел глаза, чтобы не видеть ее дрожащие от страха губы.
– Нечего казенные харчи проедать, домой поедем.
И наступили дни, которые они не могли представить себе прежде. Сестра купала его, одевала, приносила чай из трав в маленькой чашке. Зять – муж сестры – устранял в квартире хозяйственные неполадки. Прибивал, стучал, прикручивал и щелкал выключателем в темном подъезде. Вечерами все вместе разглядывали старые фотографии, вспоминали родителей, свои детские шалости.
Две недели пролетели незаметно. Пришла пора прощаться. Сестра замедлила шаг перед машиной, посмотрела еще раз на брата. В старой футболке, обтягивающей живот, в выцветших спортивных штанах, в тапках на босу ногу он серьезно взирал на нее. И не было взгляда более горестного, чем этот.
Через три месяца они встретились опять. В новеньком сером костюме, купленном к юбилею, в белой рубашке и кожаных туфлях Соджун лежал, серьезный и спокойный. Над ним распростерлась невидимая тень того, кто должен был оберегать наследника древнего рода. Распростерлась и рассыпалась на мельчайшие частицы, чтобы в горестном раскаянии сопроводить своего повелителя в мир за облаками.
А сейчас покойный принимал свой четвертый стол, последний, который давал ему пропуск в царство мертвых, пропустив первый – асянди – в начале жизни и последний при жизни – хвангаби.
Над маленькими чашками с едой едва передвигалась потрепанная фигурка лисицы Кумихо с одним поджатым хвостом. Ей удалось нарушить закон четырех столов того, кто был потомком ее извечного врага. С ним было покончено. Но почему она не видела знаков, что род уничтожен полностью? Что изменилось за это время? Тревожась, Кумихо исчезла, пытаясь разобраться в изломах тайных путей, чтобы набраться сил и довести дело до конца.