Соджун удивлялся, что продолжает жить. Странная штука жизнь. Короткая и страшная. Казалось, что нет конца и края, а она – бац и обрывается. Где Роза? Спряталась от него? Жива ли?
Он думал и думал над этими вопросами, не мог вырваться из круговорота мыслей о любимой девушке, стал похож на угрюмого старика. Затвердевшие уголки губ, прежде лукавые и смешливые, почти не двигались, глаза застыли и смотрели в одну точку, где Небо вновь окрасилось в серый цвет. Круг, разорванный Розой, опять сомкнулся. В мучительных терзаниях он нашел для себя решение: не надо дергаться и сильно радоваться, достаточно дышать ровно и не прыгать, несчастье караулит счастье.
Дверь открылась. Наверное, медсестра. Она всегда пыталась рассмешить больного. Игриво шевелила бровями, выкрашенными сурьмой в черный цвет, и говорила одно и то же:
– Чай не пьешь, откуда силы берешь? Бола джан[51], поднимайся.
– Встаю, – и поднимался, чтобы не слушать веселых причитаний.
Обычно медсестра шумно двигалась по палате: открывала с треском окно, била полотенцем по рамам, выгоняя жирных мух, цокала и забирала едва тронутую еду. Но сегодня он не слышал шороха ее атласного платья, она почему-то стояла молча. Соджун удивленно открыл глаза. Вместо медсестры увидел Василису.
– Привет, беглец!
– Привет.
В полной тишине они смотрели на кусочек рафинада, облепленный мухами. Потом он попросил ее выйти на время, чтобы одеться.
– Зачем выходить? Лучше помогу тебе.
– Штаны я в состоянии сам натянуть.
Василиса покраснела, но с места не тронулась.
– Глазей, если тебе нравится.
– Нравится! Нравится смотреть на бессовестного человека? Думал, что спрятался от всех?
– Как нашла?
Василиса бросила на него гневный взгляд. Что он себе позволяет? Отвратительный тип. Строит из себя мужика, а на самом деле сопляк, молокосос. Выдав самые оскорбительные слова, села по-хозяйски на кровать и наблюдала, как он натягивает спортивные штаны.
Василиса вспоминала, как Соджун вернулся из поездки в Казахстан и сказал, что помогал матери на луковом поле. Сил не было смотреть на его метания: бегал в поисках пропавшей Розы. Майской розы, ставшей колючей, когда не получилось так, как она желала. Как она могла бросить его, Василиса не понимала. Бросить после того, как они почти стали мужем и женой! Василиса с ужасом ждала той минуты, когда влюбленные объявят о своей помолвке. Но вдруг майская дева исчезла. Пропала, сгинула. Может быть, мольбы Василисы подействовали?
Ей вдруг пришло на ум, как она с детства бегала за ним. Ждала на улице и с тоской смотрела в ту сторону, откуда он появлялся. Другой дороги не было. Узкая улочка шла от его дома мимо окон Фили и забора, где она пыталась его подкараулить. Если ее маневр удавался, они перекидывались короткими фразами и разбегались. Да, что уж тут скрывать, она бегала за ним. Так говорили про девочек или мальчиков, влюбившихся в кого-либо. Бегала и не стеснялась.
Даже в дурацкое швейное училище поступила из-за него. Джун, как она его называла, не замечал ее страданий. И надо же случиться такому, что в одной группе с ней оказалась эта бездомная, из приюта. Мать говорила, что корейцы не отдают своих детей в детдома или в интернаты. Как же Роза очутилась там? Непутевые мать с отцом попались? Как бы то ни было, но Соджун выбрал девушку из детдома, а не Василису. Почему Роза? Отвергнутое сердце задавало этот вопрос бесчисленное количество раз, гнало к зеркалу рассматривать узкие глаза и щеки в форме тыквы. В отчаянии Василиса химическим карандашом провела линию на веках, подправила овал лица и с трудом подавила желание раскроить его ножницами и заново сшить. Как жаль, что до смерти ей суждено носить свое ненавистное лицо. Из-за переживаний она перестала есть и стала почти прозрачной. Когда приехала домой, родители переполошились, а мать отвела ее в сторону и спросила, не беременна ли дочь. От обиды Василиса заплакала и грубо ответила, что, к сожалению, не смогла это сделать.
Василиса приехала в Коканд и ужаснулась: Соджун исчез. Сердце ее сжалось от страха: вдруг он нашел Розу и уехал к ней? Бросилась к Филе, который зло закричал, что он не шестерка, что ничего не знает и знать не хочет. Мастер, которому она надоедала вопросами о Соджуне, в один из дней ответил, что парень наконец-то нашелся. Не раздумывая, она приехала к нему в больницу. Сидела рядом и плакала, глядя на худое лицо, серое и безжизненное.
– Спасибо тебе за все, Вася!
– Чего ты прощаешься со мной?
Соджун вдохнул побольше воздуха и заговорил. Василиса встала, когда он замолчал. И медленными шагами, словно ноги не умели ходить, вышла из палаты и закрыла дверь. Что делать? Насильно мил не будешь.
Он вернулся к маме, жил с ней, как до того. Но толку от него не было. Чем он мог помочь? Работать на железной дороге теперь не представлялось возможным – инвалид, без пальцев даже гайку в руках не удержит. Розу он так и не сумел отыскать.
Ближе к весне в гости заявилась старшая сестра и стала разговаривать с Соджуном, словно не она устроила бессовестный спектакль с болезнью матери. Провела ладонью по его волосам, типа погладила, и начала:
– Чем ты хочешь заниматься? Надо выбирать профессию, ведь на железной дороге работать не сможешь. Давай в культурно-просветительский техникум? Ты же любишь читать! Сиди себе в библиотеке и читай на здоровье.
– Вам захотелось культурного брата?
Сестра сделала вид, что не услышала, и продолжила говорить, что поможет ему подготовиться к вступительным экзаменам.
Соджун подумал и согласился. И очень скоро раскаялся: он испытал на себе жестокость старшей сестры, такую же, какую она проявляла и по отношению к средней. Она заявлялась домой после работы и занималась с ним. Заставляла перечитывать, писать, записывать и отвечать на вопросы. За окном слышался шум воды в арыке, голоса детей, доносился запах цветущей акации. Нубя[52], так обращался он к ней теперь, сидела рядом и, как коршун, наблюдала за ним. Сбежать не получалось. Приходилось учиться и терпеть сестру, которая так жестоко обошлась с ним. Возомнила себя главной; забыла, что по корейскому закону глава семьи – сын, а не дочь.
Нубя оказалась хорошим режиссером, поставила отличную пьесу с трагическим финалом. А вообще, стоит ли жить, если все вокруг предатели? Близкий друг сталкивает его на полном ходу из вагона, любимая девушка сбегает, мать, самая честная женщина на свете, обманывает родного сына. Про сестру можно не говорить вообще. Кто остался рядом?
Василиса. Она писала ему письма, он рвал их, не читая. Потом привык. Стал читать. Ничего интересного. Она просто делилась новостями. Чем занимается, сколько заказчиц у нее, какие фасоны на пике моды в этом сезоне. Вскоре он сам уже заглядывал в почтовый ящик, ждал письма со знакомым адресом.
Самое интересное случилось в конце лета: Соджун поступил на заочное отделение в Чимкентский техникум культуры и просвещения. Повезло устроиться на работу в городскую библиотеку, а в конце сентября Василиса приехала к нему в гости. Мать носилась с ней: из знакомой семьи, скромная, умеет шить и хозяйка отличная; задавала девушке вопросы, спрашивала про родителей и знакомых, кто остался в корейском поселке, не собирается ли она замуж. Василиса отвечала и поглядывала на Соджуна, желая побыть с ним наедине. Ему приходилось спасать гостью от неуемной матери, перешедшей уже на другие темы.
Сентябрь прошелестел пожелтевшими листьями, напоминая Василисе, что пора и честь знать. Она уехала, оставив сердце в доме, где жил любимый мужчина. Иногда ей становилось обидно: почему он не смотрит на нее, как на Розу? Со дня своего приезда Василиса ждала, когда с его губ сорвется вопрос о той, другой, но этого не случилось. В сердце у девушки затрепетала надежда: Соджун, ее Джун, забыл свою первую любовь. Как ей хотелось провести ладонью по его лицу, поцеловать шрам, где когда-то были пальцы левой руки. В день отъезда Василиса смеялась, но глаза оставались грустными: ей не хотелось возвращаться в свой мир, холодный и пустой.
– Пора тебе подумать о женитьбе. Давай посватаемся к Василисе? – Мать умоляюще смотрела на сына.
– Как хотите, – ответил он, продолжая читать книгу.