Алексий не спешил: необходимости торопиться уже не было. Он понимал, что преследует нечисть каким-то иным, не вполне земным путём. Двигаясь по притокам тёмной эндекит, неминуемо соприкасаешься с нижним миром, отчасти погружаешься в него.

Иногда невидимая река препятствовала движению. В эти минуты он будто утопал в чём-то вязком. И даже мысли появлялись и текли с какой-то изматывающей неторопливостью. Повернёшься – сознание будто остаётся на месте и лишь спустя мгновенье-другое с задержкой «догоняет» голову.

Другой раз наоборот – что-то помогало идти, влекло через препятствия, над ними, свозь них. Порою он сокращал путь, бредя по огромным призрачным норам, и не слишком озадачивался – что же это. Куда приведёт такой путь, предугадать было сложно, но одно Алексий знал наверняка: там, впереди, он встретит абаса.

Кое-что его всё-таки беспокоило: позади тащились Стёпка Вишня и Егорка Бахарь. Они тоже не спешили, понимая, что рано или поздно настигнут раненого. Как-то раз Алексий даже увидел их – измождённые казаки вывалились на прогалину почти в ста шагах позади него.

– Не ходите за мой – сгибните! – крикнул он им и скрылся в лесу.

Исчезающая давно ускользнула в сторону. Горы широко раздвинулись, образовав огромную заросшую лесом котловину, и где-то в её центре – Алексий это чувствовал – находились абас и дэриэтинньик.

Рана в его боку точно подёрнулась изморозью. Боли не было, но кровь безостановочно сочилась, и вместе с ней утекали силы. Алексий давно оставил свою сумку, а сейчас раздумывал: не выбросить ли ещё колчан с лишними стрелами и ограничиться только одной? Всё же он не стал этого делать. Одну стрелу можно пустить мимо, а потом никогда её не отыскать. К тому же верилось, что мёртвый охотник не напрасно попался на пути. И то, что у мертвеца оказалось именно три стрелы, тоже не напрасно.

Выйдя к ручью, он остановился передохнуть и напиться. Бухнулся на колени, подался вперёд, нащупал пересохшими губами воду. Вода была из подземного источника, не ледниковая. Алексий понял это по вкусу. Он сполоснул лицо, выжал, будто тряпку, бороду, затем присел и задрал рубаху – проверить рану.

Отверстие от пули хорошо виднелось даже на перепачканной кровью коже. Его окружало тёмное, оставшееся от свинца кольцо. Дыра внутри – несколько у́же, чем на поверхности, с равномерным скосом. Стало быть, пуля вошла ровнёхонько. Далее – что-то тёмно-красное, едва ли не чёрное. Алексий решил не выковыривать пулю. На это не оставалось ни времени, ни сил. И смысла в этом не было.

Поднявшись, он пошёл дальше. За ручьём начались такие непроходимые дебри, в которые и лесные духи не сунулись бы. Алексий, пусть и не мог ориентироваться по окружающим котловину горам, чувствовал, куда идти. Он огибал замшелые валуны и сбившийся колючими клубками малинник, раздвигал свисающие зелёные космы. Под ногами скрипели листья бадана, оплёванные серой пеной. Большие деревья стояли вкривь и вкось – выпотрошенные; их трухлявое нутро проглядывалось через длинные, в человеческий рост, дупла. И только растопыренные ветви сцепляли эти мёртвые оболочки между собой, мешали им упасть.

Неожиданно дебри закончились. Алексий, покачиваясь и мало что понимая от изнеможения, остановился на краю просторной поляны. Отчего-то подумалось, что эта поляна – совершенно круглая – осталась от некогда стоящей тут громадной юрты. Или от чума какого-нибудь великана из сказок. А может, её оставил упавший с неба камень – монахи Вознесенского монастыря говорили, такое бывает.

В центре чернело старое кострище, с трёх сторон обложенное брёвнами. Рядом стояли те, за кем Алексий гнался – две неподвижные фигуры, обращённые к нему спинами. Не то от сгущающихся сумерек, не то от вызванного усталость помутнения в глазах, он с трудом различал их. Определил лишь по высоте – кто из них абас, а кто ходячий мертвец. И вдруг какой-то шёпот снизу произнёс: «Ты уже не сможешь попасть в цель. Крови в тебе – комару не напиться. А сил ещё меньше». Это заговорила рана в боку. И говорила она знакомым да подзабытым, прорвавшимся из далёкого прошлого голосом – голосом Тыкульчи. Алексий прижал рану ладонью, будто заткнул чужой рот.

– Мне моя кровь не нужна, – пробормотал он и свободной рукой стал вынимать лук из налучья.

Рана не унималась, бубнила сквозь ладонь: «Прекрати это, дулбун! Всё равно ничего не выйдет. Никогда не выходило…»

Алексий взял лук в левую руку, правой вынул из колчана стрелу. В сумерках – всё-таки это сгущались сумерки, а не меркло в глазах, – стрела казалась обрубленной: часть, окрашенная угольной чернью, сливалась с темнотой. Он уложил стрелу, подтянул тетиву, а сам встал так, чтоб воображаемая линия к цели проходила от пятки правой ноги, расположенной позади. То, куда он метился, теперь представлялось тёмным, колыхающимся вдалеке листком.

Рана на боку шептала о чём-то, предупреждала, пыталась отвлечь. Он не обращал на это внимания. Натянул тетиву, пока большой палец не коснулся уха. Задержал дыхание, потом разжал пальцы. Тетива издала дребезжащий звук. Стрела, пропищав, исчезла. И в следующий миг силуэт, в который Алексий целился, дрогнул. Тут же всё обрело ясность. Алексий разглядел стоящего со стрелой в шее Мужана. Медленно покачиваясь, Мужан обернулся. Лица его было не видать, но в самом развороте и в положении, в котором он после разворота застыл, читалось замешательство. Алексий достал вторую стрелу, прицелился… И снова попал – на этот раз в грудь.

Мужан опять покачнулся, подался вперёд. Но, вместо того чтоб упасть, вдруг побежал на Алексия. Лицо его было перекошено гневом. Руки вытянулись, готовые схватить, придушить, растерзать… Алексий понял, что не успеет сделать третий выстрел. Он отбросил лук, ухватил последнюю стрелу за середину. Ноги едва удерживали тело. В правом боку разыгралась такая боль, словно его поддели на рога. Мужан был совсем рядом. Алексий занёс руку с зажатой в кулаке стрелой. Когда бегущий мертвец бросился на него, он вогнал наконечник в правую глазницу. И тут же, влекомый неведомой силой, провалился в пустоту перед собой.

В себя он пришёл ночью, сидя на бревне. Перед глазами медленно колыхались языки огня, хотя дров в кострище не было – только зола и головёшки. Призрачный костёр – говорили сойоты. Они верили, что некоторые умирающие видят его перед смертью. Это и не костёр вовсе, а отображение угасающего разума. Духи даруют возможность взглянуть на самого себя, на собственную сущность. В эти редчайшие и драгоценные минуты (а у кого-то – короткие мгновенья) можно уяснить смысл прожитой жизни.

Огромный чёрный абас возвышался по другую сторону костра. Он лишь делал вид, что сидит, потому как рук, ног и зада у него явно не было – лишь очертания, смутно напоминающие человеческие. То, что Алексий когда-то принял за просторную одежду, одеждой не являлось. Абас целиком состоял из этой трепыхающейся плоти. Всё в нём непрестанно менялось, скользило, изворачивалось. В складках, точно слюдяные частицы в чёрном камне, мерцали какие-то огоньки. И только на бугре, напоминающем вдавленную в плечи голову, светлели два серо-жёлтых пятна – каждое размером с лошадиное копыто. В этих огромных и жутких «глазах» тоже что-то двигалось, но иначе – там шевелились мелкие отростки, похожие на копошащихся в падали червей.

Алексий глядел на абаса и не чувствовал страха. Сложилось впечатление, что разговор начался задолго до того, как он пришёл в себя. Только из памяти удалили предыдущие минуты, часы. Быть может – дни?.. Они с абасом уже будто бы выяснили всё. Разругались, подрались, помирились, выпили на брудершафт, а теперь сидят без всякой необходимости произносить слова.

Ночь стояла тихая и безветренная. В темноте не было видно ни неба, ни окружающего поляну леса.

– Что это за место? – спросил Алексий, ощущая, насколько жутко распухли и обветрились губы.

Чёрное существо продолжало шевелиться и меняться, но с места не сдвигалось. Ответ прозвучал будто бы от языков пламени. Или же слова возникли у Алексия в голове.

– Нас не потревожат. В это место не приходят просто так. Здесь лежат камни-соста, вызывающие метель. Здесь можно встретить зайца с двумя головами. Или найти муравьиное масло, похожее на серебристую пену. Здесь можно обрести удачу или получить ответы. Но только девять ответов. Один из них я уже дал тебе.

Значит, восемь… Алексий не знал, начинать ли ему с самого важного или же закончить этим.

– Ты уйдешь в нижний мир?

Раздался короткий ответ:

– Скоро.

– Расскажи, какой нижний мир на самом деле?

Абас долго не отвечал, лишь смотрел своими глазами-пятнами, в которых шевелились отростки.

– Земля одна. Но паук, птица и волк видят её по-разному. Если бы их попросили описать землю, каждый описал бы своё. Потому я не могу рассказать, как выглядит нижний мир и что там на самом деле. Здесь, в среднем мире, ты ничего из этого не поймёшь. Скажем так: люди всегда представляют иначе, как бы ни старались.

– А в верхнем мире?

– Иначе вдвойне… На рассвете ты сам пойдёшь наверх. Вот и посмотришь.

– Я встречу свою мать, Туяну?

– Да, но эти встречи не будут походить на предыдущие.

Пламя понемногу угасало. Алексию показалось, что языки огня становятся слабее после каждого заданного вопроса.

– Почему я не обезумил при встрече с тобой, как прочие? Почему не погиб?

– Не погиб? – В голосе абаса прозвучало не то удивление, не то насмешка. – Потому что жизнь и смерть в тебе смешались.

– Отчего я такой?

– Я не знаю, отчего. Не встречал подобных.

На востоке уже занималась заря. Появились очертания тёмных громадин, закрывающих половину неба. Алексий подумал, что с рассветом всё закончится. У него немного времени.

– Зачем ты явился в этот мир? Зачем убивать и творить зло?

– Посчитаем это за один вопрос, – отозвалось существо. – Ты знаешь, что людей убиваю не я. Они сами это делают. Зачем же я творю зло?.. Однажды шаман сахаларов семь дней камлал, чтобы вызвать меня и спросить об этом. На восьмой день я выглянул из потухшего очага и сказал ему: «У тебя есть кобылица, из двух сосков которой сочится молоко, но волк всё равно унесёт жеребёнка, которого она родит. Но благодаря этому родятся и вырастут волчата». Жизнь неминуемо связана со смертью. Они подгоняют друг друга.

Пламя в костре померкло, сделалось призрачно-голубым. Алексий понял, что запутался в числе вопросов. Он хотел уточнить у абаса, но испугался, что и это посчитается за вопрос. Видимо, пора было спрашивать о главном.

Призрачно-голубые язычки в костре почти угасли. Зато рассвет в полную силу выпирал из-за хребта. Алексий различил тропу, делящую лес по другую сторону поляны, ведущую куда-то вверх – туда, где на склоне стояли редкие дерева. Он понял: тропа предназначена ему. Идти по ней нужно сейчас, пока казаки не выдвинулись в путь.

– Последний вопрос… – сказал он. – Однажды, много лет назад… случилась ужасная бойня. Всех моих родных убили. Тогда… во время бойни я увидел какой-то силуэт в лесу. Кажется, кто-то стоял в стороне и глядел, как убивают. Это ведь был ты?

Абас вытянулся в полный рост и на шаг проскользнул вперёд к кострищу. Отростки-червяки в его глазах зашевелились сильнее.

– Нет, – ответил он. – Тебе почудилось. Меня там не было. Причина того, что произошло – ты сам.

Последний огонёк исчез, а следом за ним исчез и абас – он скользнул вперёд и словно провалился сквозь кострище в землю, а может быть, растворился в черноте, смешался с золой.

Алексий сидел, точно пришибленный последним ответом. Рана в боку дала о себе знать. Она не болела, но словно оживала. Из неё что-то выходило – не кровь, а сама душа. Алексий ощущал себя печкой, внутренности которой продувала неправильная тяга – от трубы к отверзлой дверце. Казалось, ещё немного – и его вывернет наизнанку или разорвёт надвое. Собрав последние силы, он поднялся и двинулся по тропе.

Уже когда шёл через лес, он понял, что не упадёт замертво. Жизненная сила, что вылетела сквозь дыру, скопилась около. То, что осталось внутри, и то, что покинуло тело, странным образом уравновешивалось. Алексий выбрался к склону, начал взбираться, минуя одно дерево за другим. Ногам с каждым шагом становилось легче ступать, будто он спускался, а не поднимался. И в голове прояснялось. Алексий знал, что казаки тоже вышли, но им уже не догнать…

Он поднялся к последнему из стоящих на склоне деревьев – высокой и коренастой лиственнице. Дальше, где камни вытесняли почву, из земли выглядывали лишь низенькие ёлочки, кустарник да редкие побеги кедров, которым вряд ли суждено вырасти. Небо ровно наполовину осветлилось.

Алексий обошёл лиственницу и увидел многочисленные зарубки на стволе. Поперечные зарубки предназначались для ног. Вертикальные по обеим сторонам ствола – для того, чтоб держаться руками. Он полез наверх. Добравшись до первой ветки, остановился и глянул на юг.

Тункинская долина лежала, будто изъеденный молью полушубок – тёмно-зелёное полотно леса; пятнами – пашни, озёра, улусы… Место, где проходят границы империй, где русские соседствуют с иноземцами, а православие – с шаманизмом и ламской верой. Где самые старые горы взирают на самые молодые. А над этим – он сам, тоже состоящий из границ. Не русский и не тынгуз. Не шаман и не пресвитер. Никто, ничей…

* * *

Когда Черепанова известили, что вернувшиеся Вишня и Бахарь со вчера пьянствуют в кабаке, он самолично отправился к ним. Приказчик шёл по слободе, сжимал-разжимал кулаки, сгоняя чрезмерную злость. «Стёпке – в харю съездить, – думал он. – А по Егорке, кажись, мыши в тёмной стосковались». Злило то, что казаки, отправленные с важным делом, по возвращении в первую очередь не заглянули к нему. И следующим утром не заглянули – сидят, бражничают, как ни в чём ни бывало.

Он застал их за столом. Стёпка спал, Егорка сидел с обезумевшим взглядом и пил перцовую. Он поведал Черепанову то, о чём впоследствии рассказывал дознавателю из Иркутска, а потом много лет повторял во время хмельных откровений. Егорка Бахарь божился, будто Раскосый – он же тункинский священник Алексий – уходя от преследования, взобрался на лиственницу, ступил на одну из её верхних ветвей, а дальше… стал взбираться по уходящей в небо лестнице, подобной тем, что тынгузы городят для подымания на лабаз. Потому и тело Алексия не обнаружили – он ушёл из этого мира воплоти в какую-то небесную дыру.

– Место отыскать сможете? – спросил Черепанов.

Егорка пьяно помотал головой.

– Не знаю, командир. Путь очень уж странный выдался. Я даже цветок волшебный нашёл, о котором матушка рассказывала. Голубой такой, с корнем, как человеческая рука. Не верил в него, а там встретил, ей-бог.

– Желание загадал? – со злой ехидцей спросил Черепанов.

– Если загадывают, то не рассказывают никому, – серьёзно ответил Бахарь. – Но теперь уж исполнилось, потому расскажу. Загадал живым оттуда вернуться. Раскосый ведь после того, как мы его подстрелили, шёл ни живой, ни мёртвый. И нас за собою, понятно, тянул.

Он выпил, затем осоловело оглядел приказчика.

– Опусти обратно в Илим, командир. Шесть лет уже здесь годую. Отпусти!

Черепанов поводил головой.

– Трезвым обратное говорить будешь.

– Да трезвый я! Рад бы, как Вишня, но даж перцовая не берёт.

– Не берёт, так и не переводи добро… Дело к тому же недоделано. Тынгуза этого беглого, шаман который, отыскать нужно.

Бахарь в испуге отстранился. Теперь он и вправду казался трезвым.

– Нет, командир, плетью обуха не перешибёшь. Избавь меня по этим странным местам рыскать. Если даже священник через дырку на небо уполз, то чего от шаманов ждать?