С севера тащило длинную тучу. С правой её стороны косой полосой выливался дождь. Левая часть багровела в лучах заходящего солнца, точно её раскалили. «Вода с огнём – знаки страданий, очищения и присутствия божьего», – вспомнилось Жгибесову изречение отца. Оно и хорошо. Если случится кому сегодня причинить страдание, тут же весь грех и смоется.

Усмехнувшись, Жгибесов снова оглядел стойбище. Чумы стояли полукругом. У иных перед входом дымили чудаковатые тынгузские костры, покрытые составленными «домиком» брёвнышками. На длинных сваях, как цапли, торчали лабазы. По свободному месту между жилищами и по большой прилегающей к стойбищу поляне топтались олени. Жгибесов насчитал десять чумов. Значит, и взрослых мужчин-тынгузов около десятка. Обманул его мальчишка? В ловушку завёл? Теперь уже и не спросишь: мальчишка опять лежит без чувств, напоенный ради забавы Одинцом и Стёпкой Вавило.

– Опасно к ним вот так вот сдуру соваться, – проговорил, стоящий рядом Васька Помойная-каша. – Слышал, с них нынче дважды ясак собрали, напутали чего-то. Тынгузы воеводе послание отправили. Грозились в первого же следующего сборщика стрелу пустить.

– То другие тынгузы были, дурень, – возразил Васька Кривой-колпак. – Это кумкагиры.

– А я в твоём поганом родове не разбираюсь.

– Щепетильник, иди ты, тебя не жалко – ты пожил, – пошутил Жгибесов, скосившись на стоящего рядом старого казака.

Щепетильник не ответил, только нахмурился, глядя вдаль.

– Два чума или дюжина – какая нам разница? – сказал Вавило. – Пустят стрелу – нам же руки развяжут. Не пустят… – Он замолчал, видимо, не придумав, как поступать в этом случае.

Жгибесов прикинул: в отряде шесть ружей, несколько тынгузов можно сразу укокошить, если не криво стрелять. Остальные образумятся. Это в крайнем случае, а вообще лучше боя не устраивать. Кто знает, есть ли у них в самом деле золото? Мальчишка мог спьяну выдумать.

– Давайте так, – сказал Жгибесов. – Первым иду я и Вавило. Стрелка – с нами толмачом. Мальчонку на седло положим, предложим обменять его на золото. Если что – припугнём. Ну а вы, хлопцы, – он осмотрел свой отряд, – вы держитесь неподалёку, в лесу. И ружья чтоб наготове!

Жгибесов и один бы отправился, чтоб забрать самородки себе. Но было страшновато. И хлопцы заподозрили бы единоличную корысть. Нет доверия к человеку, оставленному с золотом один на один. Он это знал.

Погрузив мальчишку на седло, Вавило взял коня под уздцы. Жгибесов проверил ружьё, кинул лямку на плечо, перекрестился и подтолкнул вперёд Стрелку.

Дорога, ведущая к стойбищу, была истоптана оленьими копытами, изгажена помётом. Жгибесов определил свежие, старые и очень старые следы. Стало быть, тынгузы съезжались группами в разные дни. Правду, выходит, говорил мальчишка: ещё не так давно тут стояло мало чумов. Вероятно, и про самородки, про золото – правда.

Заметив гостей, в стойбище всполошились. Залаяли собаки. Тынгузы выбирались их своих жилищ, с любопытством и подозрением таращились на русских. Ребятня выглядывала из-за спин матерей.

– Обождите-ка, други, – сказал Жгибесов своим и остановился. Он решил показать аборигенам, что не спешит, а раз не спешит – вроде и дурных намерений не имеет. К тому же надо было выждать, пока хлопцы с ружьями подтянутся лесом ближе к стойбищу.

– Теперь пойдём.

В селении тынгузов царил беспорядок. Валялись берестяные ворохи, расколотые пополам брёвна, старые жердины. Всюду – щепа и хвоя, куски коры, кручёные ветки тальника. Вьючные сумки у некоторых чумов покоились на двух уложенных рядышком брёвнах, а кое-где и просто лежали в грязи. На длинной жерди меж берёз сушилось мясо. Осмотревшись, Жгибесов утвердился во мнении, что часть тынгузов прибыла совсем недавно, скорее всего, прошлым вечером.

– Мэнду! Здравствуйте! – сказал он и по-отечески положил ладонь Стрелке на плечо.

Их встретили четверо вышедших вперёд тынгузов. Щёки и подбородки у двоих были расчерчены «шитыми линиями». Аборигены с откровенным любопытством осмотрели гостей. Кто-то окриком унял собак.

– Мэнду! – повторил Жгибесов. – Есть ли среди вас Тыкульча? Кажись, вашего сродника отыскали.

Один из тынгузов – высокий, зеленоглазый, с выглядывающим изо рта зубом – приложил ладонь к груди и на русском сказал:

– Я Тыкульча. – И, угрюмо смотря, как Вавило стаскивает мальчишку с лошади, добавил: – Но ты ошибаешься – этот мальчик не наш.

«Как это не ваш?» – удивился Жгибесов, но ничего не сказал.

Они с Тыкульчей подошли к одному из чумов, уселись у костра на застеленные шкурами камни.

– Меня зовут Афанасий Жгибесов. Я десятник, то есть командую этими людьми. Мы исполняем волю главного русского царя. Понимаешь меня?

Тыкульча кивнул:

– Понимаю. Но мы отдали ясак этой весной. Дважды отдавали – мехом и скотом. Второй раз в счёт прошлого года, хотя год ещё не миновал.

– Я знаю об этом, – деловито сказал Жгибесов. – Сам лично проясню, сколько с вас взяли. Если лишку содрали – наведём порядок. На то и посланы.

Он обернулся. Вавило уже уложил мальчишку на землю, тынгузские бабы хлопотали около. Стрелка что-то им объясняла.

– Но сейчас мы исполняем другую волю: золото, серебро ищем. Кто в этом поможет, получит от царя большие дары, надолго от ясака освобождён будет. Ответь, видел ли ты самородки – камни, скажем, золотые?

Тыкульча покачал головой.

– Знаю, что вы ищете. Сам такого не встречал.

«Брешешь, дьявол! – подумал Жгибесов. – Дёснами чую, что брешешь! Меня не проведёшь, сам врун искусный. Вон, жёлтый клык на солнце блеснул – верный признак обмана!» Он улыбнулся и снова глянул на своих. Вавило вручил аборигенам костяную шкатулку – Жгибесов ранее видел её у Милованова. Тынгузы без особого интереса разглядывали шкатулку, передавали друг другу.

– Что же ты, Тыкульча, от мальчишки отказываешься? – спросил Жгибесов. – Дядька ты ему или отец – свойный, одним словом. Свойный же?

Тыкульча скривил рот – не то в ухмылке, не то в угрожающем оскале.

– Зачем его притащили?

– Как зачем? Добро вам сделать, помощь. Мы вам – мальчишку. А вы с поисками поможете.

– Он здесь не нужен, дурное притягивает. Сколько раз избавлялись от него, но злые духи его возвращают. Хочешь помощь друг другу делать – увези его подальше.

Жгибесов мысленно присвистнул: ну и нравы дикарские!

– Слышал я, что родовой талисман у тебя – золотой. Мальчишка мне рассказал. Позволишь взглянуть?

Тыкульча мельком посмотрел на свой чум и сказал:

– Этого мальчишку злые духи водят. Нельзя ему верить.

– А по-моему, мальчишка, как мальчишка… Так что, покажешь талисман?

– Наш родовой талисман – не золотой. Зачем? В золоте добрые духи не живут.

От соседнего чума подошла молодая и казистая тынгузска, вручила Жгибесову берестяную посудину с ягодным отваром. Жгибесов отпил, разжевал попавший в рот брусничный лист, сплюнул. Посудину поставил на землю.

– Мальчишка называл его «камень солнца». Говорил, что золото.

Тыкульча вновь скосился на чум и поводил головой.

– Того камня не осталось. Его хранила моя жена. Этой зимой она ушла в мир мёртвых, и камень пошёл за ней вместе с остальными вещами.

Пристально посмотрев на тынгуза, Жгибесов кивнул. Он знал, как эти люди хоронят покойников. То в дупло запихают, то на лабаз взгромоздят. Иной раз наклонят дерево, привяжут мертвеца к макушке и отпустят – он оказывается на высоте, как гнездо. А барахлишко, которым владел покойный, просто кладут под дерево. Ещё изломают зачем-то. Ищи потом свищи это барахлишко.

– Я понимаю, Тыкульча, ты не хочешь показывать святыни. Для вас это… не знаю, что там навыдумывали. Но я всё равно хочу увидеть. Мне надо, понимаешь? Покажи талисман – какой есть, чтоб я поверил. Иначе что я отвечу главному русскому царю?

Тынгуз поднялся, встал перед входом в чум.

– Вы, русские, приходите снова и снова. Не уважаете нас. И главный царь не держит своих обещаний.

– Ах, вот как… – протянул Жгибесов. Сунув пальцы в рот, он свистнул. Когда Стёпка Вавило и Стрелка обернулись, махнул им рукой: подойдите.

– Вавило, поройся-ка в этом чуме. Какой-то берестяной короб у них должен быть за главным местом, где святыни хранятся. Поищи самородки. Стрелка, помоги ему. Ты соображаешь, где там что. А ты, дружок, – он поднялся и наставил ружьё на тынгуза, – видел, какие дырки эта палка делает? Потому не шевелись – пальну. У меня приказ!

Оскалившись, Вавило нырнул в чум. Стрелка последовала за ним. Раздалось бренчание и возня. Жгибесов огляделся. Стойбище продолжало жить своей жизнью. Тынгузские бабы варили еду. Паслись олени. Трое аборигенов переговаривались, глядя на спящего мальчишку. И только некоторые, проследившие за уходом Стрелки и Вавило, оцепенели, увидев вскинутое ружьё Жгибесова.

Глаза Тыкульчи сузились в гневе. Тяжело дыша, он смотрел мимо ружья – в лицо Жгибесову. Иногда поворачивался, заслышав, как Вавило с руганью швыряет вещи.

– Вас не главный царь прислал, а злые духи, – сказал тынгуз. – Или вы сами – они.

– Вот и бойся нас! – рассмеялся Жгибесов. – А лучше задобри чем-нибудь ценным и блескучим. Мы это любим! Или…

Договорить Жгибесов не успел – грянул выстрел. Он обернулся и увидел падающего к его ногам тынгуза. В руках у того была пальма, на спине – кровавое пятно размером с блюдце. «Кто-то из хлопцев меня спас!» – успел ошалело подумать Жгибесов, и тут же его сбили с ног. Тыкульча пытался отобрать ружьё. Жгибесов навалился, грудью прижимая оружие к земле. Он ожидал удара ножом в спину, но, видимо, Тыкульча не посмел. Жгибесова схватили за плечо и отбросили в сторону. Он получил такой пинок по затылку, что на мгновенье вернулся в детство, услышав басистый голос отца: «…не захочешь внимать мне – прибавлю ударов всемеро за грехи твои».

Снова раздались выстрелы – некоторые совсем рядом, оглушительные. Жгибесов, немного придя в себя, нащупал на земле пальму застреленного тынгуза. Он ухватился за древко, перевернулся на спину и не глядя махнул перед собой. А потом сердце остановилось от восторга пополам с ужасом. Тыкульча стоял над ним с ружьём в руках, а из-под подбородка хлестала кровь. Жгибесов рассёк ему горло едва ли не случайным взмахом пальмы. Несколько мгновений тынгуз покачивался, склонившись, точно разбирался, как ему быть с ружьём, затем бухнулся на колени, повалился на бок.

Вокруг стояла суета, шум, крики. Олени в страхе разбегались, сшибая воткнутые вокруг костров палки, прыгая через огонь, переворачивая котлы, налетая на людей. Хлопцы вторгались в стойбище с леса. Одни целились в бегущих тынгузов, стреляли, другие заряжали ружья. Васька Кривой-колпак и Васька Помойная-каша, сноровистые, как демоны, скакали со сверкающими в руках ножами. Один только Щепетильник стоял спиной к Жгибесову. Сначала десятнику показалось, что тот прячет что-то себе за пазуху. Потом Щепетильника развернуло, и стало видно торчащую из живота стрелу, которую старый казак тщился вынуть.

Жгибесов огляделся, увидел между чумов тынгуза с луком, поднял своё ружьё, нацелился и стрельнул. Тынгуз, высоко подкинув лук, упал.

В голове Жгибесова снова зазвучал отцовский голос. Что-то после удара в затылок с ним сделалось такое, отчего казалось, что папаша мыслит вместо него. И мыслит страшно, ветхозаветно: «…в городах тех народов не оставляй в живых ни одной души, дабы они не научили делать такие же мерзости, какие делают для своих богов…» Откуда это, Жгибесов и сам не помнил. Но знал, что награбленные серебро и золото нужно положить в будущую храмовую сокровищницу – так же, как было велено Иисусом Навином при взятии Иерихона.

Под чьим-то ударом взвизгнула и затихла собака. С воплями каталась по земле горящая тынгузска. Несколько чумов развалились. Повсюду лежали убитые. Одинец и Бажен стреляли по бегущим к реке аборигенам. Царило какое-то необыкновенное священное безумие – такое, которое, как подумалось Жгибесову, происходило много раз. И снова происходит, теперь уже с ним. И будет происходить впредь.

– Порази жителей города острием меча, предай заклятию его и вся в нём! – закричал он прочитанное в детстве и, казалось бы, забытое. – Собери на середину площади и сожги всё огнём!

Он направил ружьё на сидящую у дерева тынгузску, нажал на крючок, но ружьё не выстрелило – он ведь и не подумал его зарядить. Да и девка у дерева оказалась уже мёртвой.

– Эй, командир, что за проповедь? – одёрнул Жгибесова подбежавший Васька Кривой-колпак. – Чего это ты?

«Чего это я?! – хотел было крикнуть Жгибесов. – Кто стрелять по всем подряд начал?» Вместо этого он словно чужим ртом сказал:

– Соберите всех мертвецов. Скидайте в один чум. Обложим берестой, всей дрянью, что может гореть. И подожжём. В случае чего скажем: чумными были.

Васька Кривой-колпак вытаращил глаза, но кивнул.

– А если живой кто?

– Никого не осталось! – твёрдо сказал Жгибесов. – Уяснил? Иначе и нам доброй жизни не видать.

– Они же на тебя первыми кинулись. На деле мы правы – тебя защищали.

– На деле правы, а на дыбе виноваты.

– А мальчишка?

– Оставьте его тут, пусть дрыхнет. Или подыхает.

Из чума неторопливо вышел Стёпка Вавило, а за ним и Стрелка, в ужасе прижимающая ладонью рот. Вавило изумлённо огляделся и хотел было улыбнуться, но не хватило усилий.

– Тут такое, Афанасий… Нашёл я камушки эти. Талисманы языческие. Но это не золото.

Вавило протянул Жгибесову два многогранных камня светло-жёлтого цвета. Камни сверкали и переливались на солнце. Тут и там были заметны многочисленные полоски-штришки.

– Дрянь какая-то медная? – предположил Васька Кривой-колпак.

Жгибесов взвесил камни на ладонях. Затем ударил ими друг от друга, высек искры.

– Нет, не медь, – сказал он и усмехнулся. – Это пирит, огненный камень. Как я сразу не догадался? Камень солнца!.. Его как кремень и кресало используют.

– Золото дураков, – досадливо подтвердил Вавило.