Вытащить Арисайдью из кровати оказалось непросто. Пенрик полагал, что генерал догадывается: это первый скользкий шаг на пути к выживанию, ради которого придется перестать цепляться за воображаемую – желаемую – кончину, как изголодавшийся ребенок цепляется за еду. Но когда он встал, испытываемая им дурнота ничем не отличалась от той, что испытывает человек, неделю пролежавший в постели, а когда вдохнул полной грудью и выпрямился, стало ясно, что природная сила его тела мало пострадала из-за увечья. Он по-прежнему чувствовал боль, но Пен обнаружил, что снижает дозу опиатов быстрее, чем планировал. Неразборчивая, путаная речь Арисайдьи стала более четкой. Даже если в основном это были проклятия.

Пен отвел его на галерею на уровне второго этажа, которая огибала двойные дворики, передний и центральный, что впускали в виллу столько света и воздуха, в отличие от тесных, забранных досками жилищ в далеких горных кантонах. В этой стране вообще когда-нибудь идет снег? Арисайдья держался рукой за стены; Пен шел со стороны балкона. Он почти не сомневался, что пациент не метнется через перила, пытаясь завершить работу, которую начали его враги. Почти. Во-первых, мозаичный пол милого дома его сестры был бы непоправимо испорчен. Во-вторых, такое короткое падение могло не привести к желаемому результату. И потому они шагали под руку, будто друзья на послеобеденной прогулке.

Чтобы отвлечь Арисайдью от мрачных размышлений, Пенрик спросил:

– Это правда, что вы с сестрой близнецы?

Уловка сработала; Арисайдья почти усмехнулся.

– Этой шуткой мы обменивались с нашими матерями, когда достаточно повзрослели, чтобы осознать свою необычность. Если бы женщина могла родить детей от двух разных отцов в один и тот же день, их бы непременно назвали близнецами. Так в чем разница, если есть две матери и один отец?

Они добрались до угла, где стена поворачивала. Свободная рука Арисайдьи замерла, сжалась, потом послушно опустилась вдоль тела. Только чуть возросшая сила, с которой он на мгновение стиснул руку Пена, выдала его нежелание показывать, что ему страшно.

– Жена и наложница часто являются заклятыми врагами в доме мужчины, но наши матери всегда казались нам товарищами по оружию. Отца взяли в тиски и задавили числом, однако ему хватило ума сдаться. После его смерти они продолжали жить вместе, по-прежнему разделяя имущество, печали и обязанности.

Интересно, делили ли они еще и постель? – радостно спросила Дез. Пен стиснул зубы, чтобы эти слова не сорвались с его губ, и спросил:

– Были ли они близки по возрасту, или по крови, или еще по чему-то?

– Вовсе нет. Мать Никис была на двадцать лет младше моей. Очевидно, мои мать и отец долгие годы безуспешно пытались завести ребенка – лишь после его смерти я услышал, как мать упоминала выкидыши. И, конечно же, они надеялись на общего ребенка. А потом, благодаря шутке богов, детей оказалось сразу двое. Мы так и не решили, кого винить – Мать или Бастарда.

Очередной поворот – и стена вернулась. На этот раз Арисайдья почти ее не касался.

В центральный двор вышла Никис, державшая в руке какой-то предмет. Подняла голову на звук их голосов. Увидела, как они идут, и ее губы приоткрылись, а лицо озарил восторг. Пен был прав: она была очень красивой, когда улыбалась. Он испытал странный трепет в желудке при мысли, что такое выражение появилось на ее лице благодаря его работе. После чего желудок сжался при мысли, какое у нее будет лицо, если она узнает всю историю причастности Пена к горестям ее брата. Ведя Арисайдью обратно в спальню, Пен услышал быстрый шорох туфелек Никис на лестнице.

Помогая своему не слишком терпеливому пациенту сесть на кровать – определенно прямее, чем раньше, – Пен изучал его лицо. Волдыри заметно опали, съежились и сморщились; те, что лопнули, хорошо заживали от краев к центру. Края век серебрились влагой – слезные протоки, боги, сколько крыс погибло ради того, чтобы эти слезные протоки вновь открылись и заработали? Пен по-прежнему испытывал серьезные сомнения насчет нежных радужек. И с большой вероятностью уничтоженные хрусталики помутнеют, сменив одну форму слепоты другой. Пен слышал об ужасной операции, которую проводили в Дартаке, когда мутные хрусталики вырезали и заменяли стеклянными, но процент успеха был невелик, и слезы Бастарда, как может человек лежать спокойно, пока кто-то подносит нож к его глазам? Дальше он задумался над тем, как держали Арисайдью, чтобы вылить кипящий уксус, после чего попытался перестать думать.

Веки Арисайдьи слишком опухли, чтобы открыться, но вскоре отек спадет. Тогда Пенрик узнает, что сделал. Более того, скоро это узнает Арисайдья. Пенрик понятия не имел, как он отреагирует. Но вряд ли эта реакция будет мягкой.

Никис вошла в комнату и вытянула руку.

– Быть может, это подойдет? Старая маскарадная маска. Клюв должен легко отломаться. Аделис был вороном на поле брани, так он сказал, и мне это показалось зловещим. – Она задумалась. – А может, это была скрытая армейская насмешка над бюрократами. Если так, они ее не поняли.

– Что, вероятно, было к лучшему, – пробормотал Арисайдья, поворачивая голову на звук ее голоса. Очевидно, он помнил маску. – Но тогда я был молод и зол.

Пенрик взял маску и перевернул, чтобы осмотреть обратную сторону, которая его интересовала. Маска закрывала верхнюю половину лица и размером соответствовала области ужасных шрамов. Будет несложно снабдить ее подкладкой из пропитанной мазью марли, которую можно менять в зависимости от потребностей. Пен сказал Арисайдье, что маска скроет его увечье от недружелюбных глаз, но на самом деле, она также не даст ему преждевременно догадаться, чем занимался Пенрик, до того как он закончит работу.

«Что мы будем делать дальше?» – спросила Никис. У Пена по-прежнему не было ответа на этот вопрос, однако вскоре им придется столкнуться с проблемой – и отнюдь не с той, которую она представляет.

Пенрик перевернул маску. Наружная сторона была из черной кожи, изящно вырезанной и сшитой, украшенной пучками роскошных черных перьев, немного потрепанных и ломких от старости и хранения в каком-то сундуке.

– А кем были вы? – спросил он Никис. – Лебедем?

Белым, чтобы оттенить драматичную черноту брата?

Она рассмеялась.

– Только не я! Даже тогда мне хватало ума. Я была совой. Намного более округлой птицей.

Она махнула рукой на свое тело, которое действительно по форме больше напоминало сову, чем лебедя. Пен думал, что Никис выглядит чудесно мягкой, но едва ли ему хватит смелости это сказать.

– Птица мудрости, – сказал Арисайдья. Его губы изогнулись в призрачной улыбке. – Я это помню. Я тебя дразнил?

– Конечно.

– Глупый ворон.

Пен с любопытством поднес маску к лицу Арисайдьи. И моргнул.

– Надо же, – сказала Дез. Пен быстро захлопнул рот, прежде чем она успела отпустить еще какой-нибудь не столь невинный комментарий.

Когда привлекавшее взгляд увечье оказалось скрыто, Арисайдья превратился в человека не то чтобы красивого, но поразительно могущественного. Время от времени Пен встречал таких мужчин и женщин; скульптор не мог уловить эти черты, не мог передать их линиями или формой, но, увидев такую пылающую душу, ты уже не мог отвести глаз. Маска ворона лишь подчеркивала эффект.

Нет, продолжай смотреть! – потребовала Дез. После всех взглядов, что ты украдкой бросал на пышную задницу его сестры, дай нам хотя бы это. Он не станет возражать.

Они уже вели этот спор в банях, куда Пен обычно ходил, потому что хотел вымыться. Семь двенадцатых Дездемоны находили эти места привлекательными по не столь целомудренным причинам, хотя, как ни странно, это не относилось к отпечатку куртизанки Миры, которая знала о том, чем можно заняться в банях – помимо мытья, – больше, чем Пенрик мог вообразить, и щедро делилась с ним своими знаниями, вне зависимости от его желания. Мира была профессионалом, и похоть ее не впечатляла. Другие же члены женского общества любили поглазеть – Пен мог поклясться, что хуже всех была Ручия, – а поскольку для этого они использовали глаза Пена, поначалу это приводило к тому, что другие посетители били его или делали непристойные предложения. Один раз – то и другое одновременно.

От непристойных предложений ты бы все равно не отвертелся, возразила Дез. Это не наша вина.

Пенрик решительно отложил маску.

– Это сработает, – заверил он Никис, не опуская глаз. – Спасибо.

И был вознагражден очередной улыбкой, призрачной, будто лунный свет.

Чуть позже, когда Никис ушла заниматься приготовлениями к очередной трапезе, а Пен трудился над маской, он счел, что достаточно разоружил Арисайдью экскурсами в семейную историю, чтобы задать более опасные вопросы. Которые обязательно требовалось задать, прежде чем вернувшееся к генералу зрение изменит веру в то, что его секреты больше ничего не значат. И ты обвиняешь меня в неосмотрительности, фыркнула Дез. Арисайдья уже слышал маленькую ложь про анонимных армейских доброжелателей, чьи имена Пен стойко отказался разглашать, поскольку их не существовало, и он не осмеливался их выдумать. Однако это создало Пену репутацию высоконравственного человека. И потому Пен решил вновь прибегнуть к этой лжи.

– Ваши тайные друзья, нанявшие меня, очень огорчились из-за слухов о вашем аресте, – начал он. – Что-то привело их в ярость, что-то встревожило. Неужели эти слухи были безосновательными? Как вам кажется?

Уж конечно, генерала застали врасплох, иначе он бы сбежал или попытался бы защититься иным способом.

– Не… безосновательными, – медленно произнес Арисайдья. Поднял руку ладонью вверх, словно взвешивая невидимую угрозу. – Обвинения и контробвинения, слухи и клевета – основа тасалонского двора, где люди дерутся за продвижение и доступ к милостям императора. Я думал, что далек от всего этого, и радовался этому здесь, в Патосе.

– Вы знаете, кто ваши враги?

Арисайдья невесело усмехнулся.

– Я могу составить список. Хотя в данном случае самую большую опасность, скорее всего, представляли мои друзья.

– Я… не понимаю. – Пену вовсе не пришлось изображать наивное замешательство.

– Во время нашей последней кампании Тасалон дурно обошелся с Западной армией. Выбить снабжение и подкрепление было почти нереально, плату задерживали… Если кампания наступательная, армия может платить себе сама из трофеев, захваченных на территории противника. Но мы защищали собственную землю. Мародерство не приветствовалось, и на все его случаи поступали жалобы в правительство. За которыми следовало наказание, что делало ситуацию еще более напряженной. В некоторых стычках мы проявили себя такими же неорганизованными, как противостоявшие нам дикари, и нас крепко потрепали. Наша победа была скорее отчаянной, чем триумфальной. Армия всегда жалуется, что ее лишения недостаточно вознаграждают. На этот раз дело обстояло именно так, и перешептывания в палатках и бараках подпитывали сами себя и приобрели скверный оттенок. Всегда находятся солдаты, которые считают, что стоит сместить императора – и несправедливости придет конец.

– Такие попытки предпринимались, если верить историям, которые я читал. – А Пен читал намного больше, чем собирался открывать, хотя верить писателям на слово и не следовало. – Иногда успешно.

Арисайдья поморщился.

– Десять, даже пять лет назад я бы всей душой поверил, что одного правильного человека достаточно, чтобы победить все неправильное. Но, как вы говорите, такие попытки предпринимались – и в конечном итоге ничего не изменилось. Мне пришлось близко познакомиться с императорским двором, чтобы понять, с чем мы столкнулись, и это не только продажность придворных, хотя и ее нам хватает. Во-первых, ужасная система налогообложения. Эпизодические бедствия оставили дыры в ткани королевства. Полагаю, в отдельные золотые периоды эту нехватку можно было компенсировать завоеваниями, но, похоже, с каждым поколением мы теряем больше территорий, чем приобретаем. Реформам противостоит каждый, кто не желает, чтобы они проводились за его счет. Включая армию, как ни печально. Поставить одного человека, пускай героического и добродетельного, против колоссального веса всего этого… а потом обвинить его в неизбежном провале… – Он покачал головой. – Я бы сказал, избавьте меня Пятеро, но кое-кто из моего офицерского состава считал иначе. И вышел за рамки разговоров. Очевидно, шести месяцев оказалось недостаточно много, а Патос – недостаточно далек, чтобы спасти меня от их преклонения. И вызванной им реакции.

Пен заметил, что Арисайдья не называл имен – и едва ли по той же причине, что и Пен. В его нынешнем состоянии это скорее казалось привычкой, чем расчетом – и привычкой любопытной.

– Вы не писали герцогу Адрии с просьбой, э-э, о большей дистанции? Это был один из слухов.

Пенрик держал письмо в собственных руках в кабинете герцога и читал его. Канцелярия Адрии была экспертом по подделкам – как по их выявлению, так и по созданию, – но это письмо было написано писцом и лишь подписано Арисайдьей. Герцог откровенно высказал Пену свои сомнения. По этой причине он должен был сначала незаметно навести справки о генерале. И даже если выяснится, что идея принадлежала не Арисайдье, постараться внушить ее ему.

– Адрия! Определенно нет. С чего мне сотрудничать с Адрией? Иногда их морские торговцы мало отличаются от пиратов. Крысы на лодках, что глодают наши побережья. – Арисайдья стиснул губы. Он еще не мог кинуть на собеседника мрачный взгляд, но его веки напряглись, затем губы болезненно разжались.

– Ах.

Вздохнув, он закутался в простыни, явно утомленный.

Что ж, это не предвещало ничего хорошего второму плану Пена. Тот начал надеяться, что если ему удастся вернуть Арисайдье зрение, то он сможет убедить генерала все-таки бежать на восток. Не то чтобы идея позволить герцогу напустить Арисайдью на Карпагамо – страну, которая не причинила Пену никакого вреда, – казалась такой уж святой миссией, но политика редко бывает святой, и это никогда не мешало Храму вмешиваться в нее. Однако Пен не мог остаться в Мартенсбридже и сохранить рассудок, в то время как архисвятой Адрии пообещал ему место, не имевшее отношения к его обязанностям в Ордене Матери.

Однако вот он я, вновь занимаюсь медициной вопреки своему желанию. Наверное, Бастард смеется.

Оставался вопрос, кто в Седонии подделал первое письмо, поскольку герцог искренне считал, что оно пришло отсюда. Это выглядело откровенной ловушкой. Коварной по намерениям и результату. Ее мог расставить Велка; он явно сопроводил самый настоящий ответ в неверные седонийские руки, протянутые в ожидании.

Пенрику по-настоящему захотелось провести немного времени в тихой комнате наедине с Велкой. Теологически ему запрещалось убивать посредством магии, но существовали другие способы. Много, много способов. И боги свидетели, теперь он понимал, почему из всех своих скрытых магических кадров Храм строже всего контролировал чародеев-целителей.

Дездемона не могла облизнуть свои губы, но могла облизнуть его. Вздрогнув, Пен очнулся от лихорадочных размышлений. Слабый трепет предвкушающего возбуждения стих, и она вздохнула.

Не искушай меня. Пен понятия не имел, кто из них это сказал.