Как бы Пену ни нравился его кабинет наверху, выходивший в общий двор с колодцем, он вынужден был признать, что жарким летним вилнокским утром там было душновато. И потому он перенес языковые уроки с девочками в заднюю беседку, дощатый стол и скамьи которой затеняли виноградные листья, а стоявшие вокруг горшки с кухонными травами создавали приятную сельскую обстановку. Сосредоточенное выписывание седонийских букв мелом на грифельной доске в ленивом теплом воздухе сменилось пением детских храмовых гимнов. Пен считал, что рифма, ритм и припевки быстрее закрепляли слова в юном мозгу, чем скучное чтение или заучивание текстов, хотя последним они тоже занимались.

И ему удалось, без скучного труда, вплести необходимые повторения в поиск гармонии, когда его легкий баритон сливался (красиво, как он надеялся) с девичьими сопрано. Как ни странно, Сьюка лучше попадала в ноты, чем Ленчия; Пен подозревал, что энергичный ум Ленчии слишком напрягался. Слишком сильно пытался заменить их осиротевшей семье отца и мать, когда, по мнению Пена, роль старшей сестры уже была достаточно трудной.

Их попытки хорового пения прервала Никис, которая постучала по столбу беседки. Она улыбалась, так что причина, по-видимому, была не в шуме.

– Пенрик, у нас гость.

Подняв глаза, он посмотрел за ее плечо. Там переминался с ноги на ногу мужчина средних лет и среднего роста, скорее крепкий, чем полный. Его одежда была простой, пусть и хорошо сшитой: туника с поясом и брюки. На ногах – разумные в такую погоду сандалии. В темных волосах и бороде виднелась седина, кожа была не кирпичной, как у седонийцев, а более светлого теплого оттенка, какой можно встретить на любом из материковых побережий к востоку. Пен решил, что он из Ибры, по знакомому письму, которое мужчина сжимал в руке. И по реакции девочек.

– Папа! – крикнула Ленчия.

После заминки – прошло больше года с их последней встречи с отцом – Сьюка помчалась вслед за сестрой.

Мужчина упал на колени, раскинул руки и крепко обнял обеих.

– Ах! – Его мокрые глаза закрылись, лицо исказили радость и боль. – Ах, значит, это правда…

– Мастер Уби Гетаф, как я понимаю, – сказал Пен, поднимаясь, чтобы поприветствовать нежданного гостя. Письмо, которое тот комкал в большом кулаке, Пен отправил Просвещенной Изерне в Лоди три недели назад, когда они только добрались до Вилнока. В письме он кратко изложил свои последние приключения и попросил помощи в поиске странствующего торговца. Судя по всему, Изерна отлично справилась.

– Просвещенный Пенрик? – не столь уверенно спросил Гетаф.

Он поднялся на ноги и, удерживаемый вцепившимися в обе его руки дочерями, кивнул Пенрику. Потом, запинаясь, продолжил на седонийском:

– Как я понимаю, я должен благодарить вас за спасение моих детей.

Пен ответил на беглом ибранском:

– Так бы поступил любой приличный взрослый человек, с учетом обстоятельств.

Возможно, не совсем так, насмешливо прошептала Дез. Пен решил, что подождет, прежде чем ее представить.

Гетаф вскинул голову, пытаясь распознать ибранский выговор Пена.

– Вы… из Браджара?

– Нет, но тот, кто научил меня языку, жил там, давным-давно.

И я благодарен вам за это, Просвещенная Аулия, послал он мысль тому слою Дез, которым являлась браджарская служительница храма, когда-то получившая Дез от умирающей Умелан, словно палочку в смертельной эстафете.

Гетаф кивнул, слишком растерянный чтобы проявить любопытство. Девочки потащили его к скамье, пытаясь хором рассказать свою историю на рокнарийском, который их отец, судя по всему, хорошо знал, с небольшой примесью ибранского. Мужчина тяжело сел, его голова крутилась туда-сюда, словно он пытался уследить за быстрой игрой в мяч или был медведем, которому досаждали пчелы.

Скрестив руки на груди, Никис прислонилась к столбу беседки, недоуменно вслушиваясь, что было понятно, поскольку она немного владела рокнарийским, но не ибранским. Однако Пен решил, что она отлично считывала эмоции – и одобряла их. Отодвинув свою скамью, он поманил жену к себе, и они сели рядом, ее мягкое бедро под льняной тканью уютно прижалось к его жилистому бедру. Только попробуй еще раз так исчезнуть, получил он послание на языке более глубинном, чем те слова, что могли слетать с его языка. Он взял ее пухлую ручку и так же безмолвно ответил: Повинуюсь, Мадам Сова.

– Гетаф кажется тебе правильным человеком? – шепотом спросил Пен.

Не менее поглощенная воссоединением, что разыгрывалось у них на глазах, Никис шепнула в ответ:

– Взгляни на девочек. Думаю, такая безоглядная радость выходит за рамки простого облегчения при виде знакомого лица.

Благодаря по большей части заботам Никис девочки были чистыми, блестящие волосы аккуратно заплетены в косы и перевязаны цветными лентами. Они отъелись и если не стали упитанными, то хотя бы больше не выглядели истощенными от страданий. Одеты они были в приличные, пусть и поношенные платья, которые Никис выпросила при дворе герцогини. Пенрику было приятно, что они могли представить сестер отцу в столь приличном виде, как будто он вновь стал студентом, демонстрирующим особенно удачную работу одному из преподавателей семинарии. Он надеялся на хорошую оценку.

Лицо Гетафа стало серьезным, когда девочки добрались до рассказа о смерти матери, подробностей которой он не знал, поскольку в письме Пен, излагая причину всех бед, ограничился словами «умерла от болезни в Распэе».

– Мне так жаль, – сказал Гетаф дочерям. – Я ничего об этом не знал. Когда из-за приграничной стычки князя Джоконы с Иброй его побережья закрылись для торговли с Загозуром, я решил переждать и пока отправиться на запад. Загозурский агент должен был переслать ваше письмо мне, а не возвращать назад. И, конечно же, Таспейг следовало проводить вас до Лоди, а не бросать в Агенно, хотя… хотя, возможно, это бы не помогло.

– К тому моменту она очень устала и сердилась, – сказала в оправдание служанки Ленчия. – Как и все мы. И, думаю, у нее почти кончились деньги.

– И все же. Все же.

Сьюка подняла голову.

– Теперь ты заберешь нас домой, папа?

Гетаф ощутимо замешкался. Где теперь был дом для этих сестер? Распэй лежал позади, как потонувший корабль, не оставив на поверхности даже мачты, за которую можно было бы держаться.

Ленчия, всегда более чуткая к трудностям, добавила:

– Или хотя бы возьмешь нас с собой?

Это была, хм, не такая уж и плохая картина – вести жизнь двух юных подмастерьев, которые постигают дело мастера и познают мир. Многие отцы учили так сыновей. А иногда и дочерей.

Нахмурившись, Гетаф вытер лоб.

– Тут есть определенные проблемы, которые я должен обдумать. Я не могу привезти вас в Загозур. Который, надо полагать, никогда и не был для вас домом. Но я не брошу вас без поддержки. Это я обещаю. – Он посмотрел на Пена и перешел на седонийский: – Просвещенный Пенрик, могу я переговорить с вами наедине?

Пен и Никис переглянулись. Никис встала и мягко сказала девочкам:

– Ленчия, Сьюка, поможете мне принести еду и питье для вашего папы?

Ленчия нахмурилась, а Сьюка выпятила нижнюю губу, опасаясь, что другие люди решат их судьбу, не спросив их мнения. Пенрик сочувствовал девочкам, но догадывался, что у Гетафа есть личные дела, которыми он не хочет делиться с ними. Тем временем Никис может воспользоваться шансом поговорить с его дочерями начистоту. Пен радостно кивнул им, и они позволили увести себя прочь, почти не шаркая обутыми в сандалии ногами.

Гетаф проследил, как они скрываются в доме, затем понизил голос и спросил на ибранском:

– Я правильно понимаю, что пираты не надругались над ними?

– Правильно. Очевидно, потому, что выше ценятся девственницы. Каковыми они, э-э, и остались.

Гетаф с облегчением кивнул. Затем помедлил, подбирая слова.

– Ваша подруга, Просвещенная Изерна, очень вовремя отыскала меня в Лоди. Я как раз закончил собирать товары и через неделю был бы уже на обратном пути в Загозур. – Он пожевал губу. – Не думаю, что разумно привозить Ленчию и Сьюку в мой загозурский дом. Моя жена держит хозяйство в твердых руках, она очень надежный распорядитель, вырастила наших детей, имеет множество полезных родственников, но… вряд ли она будет им очень рада. Они заслуживают лучшего, чем забота без любви, а мой род занятий не дает мне проводить много времени дома, чтобы восполнить это.

– Как я понимаю, мадам Гетаф не знает о вашей любовнице? – Или Джедула Корва была скорее второй женой?

Гетаф покачал головой.

– И я предпочел бы все так и оставить. С учетом того, что в Распэе больше ничего нет.

– Могу понять…

– Джедула была для меня якорем, но если я и размышлял о том, что что-нибудь случится с ней, а не со мной, то полагал, что заплачу Таспейг, и та будет заботиться о девочках в их доме, как и прежде. Не представляю, чтобы я смог вернуть их Таспейг теперь, после того как она так повела себя в Агенно. В любом случае, я думаю, что она отправилась искать для себя иной доли. А в Распэе положение наполовину квинтарианских сирот, даже небедных, оставляет желать лучшего.

– Так я слышал.

Гетаф уставился на свои руки, зажатые между колен, потом посмотрел на Пена более внимательно.

– Что вы можете мне рассказать про Орден Бастарда здесь, в Вилноке? Его дела идут хорошо?

Пен вскинул брови.

– Сиротский приют здесь приличный, насколько это возможно. Ему хронически не хватает денег и персонала, как и большинству таких мест, но его люди очень преданы своему делу.

Гетаф отмахнулся.

– Нет, нет, я скорее попытаю счастья в Загозуре, чем отдам девочек в приют. Оставьте эти ресурсы тем, кто действительно в них нуждается. Я думал о самом Ордене. Ленчия и особенно Сьюка немного маловаты, чтобы становиться посвященными с приданым, но… быть может, у вас есть там влияние?

– Хм. – Пен сложил руки на дощатом столе. – Интересная мысль.

– Хороший Орден сможет обеспечить им более приличный уход и образование, чем сиротский приют, и они останутся вместе, если так будет указано в контракте о приданом. И… и впервые их примут с большей радостью благодаря сословному положению, а не вопреки ему. Э-э… где они жили в Вилноке? В вашем письме это не уточнялось. – Он нервно разгладил мятую бумагу на столе.

– О, прошу прощения. Они живут здесь. Полагаю, можно считать мой дом филиалом Ордена, нерегулярным старшим членом которого я и являюсь.

Гетаф нерешительно посмотрел на него.

– Как по-вашему, вы бы… А ваша жена?..

Пен обдумал дальнейшие слова. Он разделял опасения Гетафа. Никис по-доброму отнеслась к осиротевшим девочкам, но правильно ли заставлять ее заниматься этой работой до нескончаемых времен, если объявился настоящий родитель, желающий выполнить свой долг? И важнее того, какой выбор будет оптимальным для Ленчии и Сьюки?

– Я… на самом деле, думаю, что им лучше жить в доме Ордена, – медленно произнес Пен, – с учетом непредсказуемости моих обязанностей, а также обязанностей Никис и Аделиса. И там у них будет больше учителей и наставников, не говоря уже о толпе энергичных юных посвященных, с которыми можно подружиться. Но на самом деле, выбор не обязательно должен быть жестким. Дом Ордена расположен неподалеку. И мы сможем навещать друг друга.

Этого ты хочешь, Лорд Бастард? Пен помолился бы о наставлении, но его молитвы всегда оставались без ответа, поэтому он считал, что должен полагаться на собственное суждение. Хотя заполучить две столь яркие души для Его Ордена – несомненно, достойное подношение.

– Как по-вашему, им нравится Вилнок? – тоскливо спросил Гетаф.

– Насколько я могу судить. Хотя любое место покажется лучше Лантиеры или грозившего им рабства.

Дерганый, неохотный кивок.

– Я позабочусь о том, чтобы мои маршруты вновь проходили через Лоди. И буду навещать девочек время от времени.

Он не упомянул опасности своей работы. Пен вспомнил Алоро и Ардити и понадеялся, что они вернулись в Адрию живыми.

– Что ж, в таком случае, я советую вам высказать ваше предложение дочерям и посмотреть, что они об этом думают. Со своей стороны я преград не вижу.

Напряженные плечи Гетафа обмякли.

– Все может получиться. Все может получиться очень хорошо.

– Может. – Пен перекинул вперед свою косичку – этим утром ее заплетала Сьюка – и принялся играть с ней, безуспешно пытаясь скрыть любопытство. – Как по-вашему, их мать одобрила бы это?

Торговец болезненно пожал плечами.

– Могу лишь молиться об этом. Но если у них все будет хорошо, то да. Это единственное, чего она всегда хотела для девочек. Чтобы у них все было хорошо.

– Как вы познакомились? – Ответ на этот вопрос он и так знал. Но вопрос: «Как между вами возникла связь, которую не смогла разорвать даже смерть?» – казался слишком личным для первой встречи.

Мимолетная улыбка.

– Благодаря ее работе, конечно же. Когда я впервые пытался наладить торговлю в Распэе, лет пятнадцать тому назад. Из разряда постоянных клиентов я переходил в эксклюзивного клиента, когда у меня хватало на это денег, что… случалось не всегда, к моей досаде. Но мы ладили. Иногда она была моим временным агентом, когда я не мог позволить себе иные услуги.

Что больше подходило супруге торговца, а не его любовнице. Если не считать ее подработку.

– Значит, тогда она была очень молодой и красивой?

Гетаф отмахнулся.

– Ненамного младше меня… хотя, конечно, тогда я тоже был моложе. Симпатичная, как и подобает ее профессии. Но ее привлекательность основывалась на аккуратности и здоровье, а не на незаслуженном даре, который является одновременно благословением и проклятьем тех, кто рождены красивыми.

И он кинул проницательный взгляд на Пена, который Пен предпочел проигнорировать.

Лицо Гетафа смягчилось.

– Но она была самым добрым человеком из всех людей, что я встречал, любого пола и рода. Иногда ее бесстрашная забота пугала меня. Знаете, она брала к себе бродяжек, своих коллег, которые попали в скверную ситуацию. Особенно молодых, которые не обзавелись хитростью и лукавством, чтобы защитить себя. Я утратил счет скрытым квинтарианцам, и обиженным проституткам, и вороньим мальчикам, которых вывез с Распэя под видом слуг, чтобы высадить в каком-нибудь ибранском порту в надежде, что они смогут начать менее опасную жизнь. И несколько беглых квинтарианских рабов – это была опасная игра. Лично я предпочитал выкупать потрепанные экземпляры по указанию Джедулы, когда мог себе это позволить. Так лучше для моего слабого сердца.

От этой новой картины Пенрик моргнул.

– Ленчия и Сьюка знали об этом?

– Не думаю, разве что обрывки, когда Джедула прятала в нашем доме кого-то больного или раненого. В таких случаях она определенно не говорила им правды или заставила их поклясться молчать. Но по большей части она очень старалась не дать им узнать про эту деятельность. Потому что, несмотря на то, что в Распэе их чурались, у девочек все равно было несколько юных друзей, пусть и детей женщин той же профессии. И контролировать их болтовню было бы невозможно.

– Ясно.

Подумать только, добавила Дез.

Впервые тайный бутон отношений Джедулы Корва с ее богом начал раскрывать свои секреты перед глазами Пена, словно распускающийся цветок. Возлюбленная, отмеченная богом, великодушная… быть может, даже угодница? Истинная душа, которая перемещалась по миру безмолвно, будто рыба, невидимая земным взглядам, которые замечали только внешнее превосходство и хвастовство. И никогда – маленькую женщину из маленького города, которая была доброй. Душа за душой.

И, похоже, ее верного лейтенанта. Пен новыми глазами взглянул на невзрачного, немолодого торговца, который не догадывался об этих мыслях.

Гетаф вздохнул.

– Думаю, после Джедулы мне будет трудно смотреть на других женщин. На других людей вообще. Теперь моя жизнь станет намного… скучнее.

Его гримаса не слишком напоминала защитную улыбку, которую он, очевидно, пытался изобразить.

Значит, по меньшей мере, отмеченная богом. Пен узнал эту тоску потери, когда великое Присутствие становилось великим отсутствием. Эту скорбную утрату, ведомую лишь тем, кто благодаря какому-то опасному апогею почти уловил неясную, неописуемую сущность.

Полагаю, в конечном итоге бог примирит нас с этим. Но для некоторых ожидание будет долгим и трудным.

У двери в дом раздался шум: Никис и девочки вынесли подносы с холодной лимонной водой и вкусным печеньем. Пен удивил собравшихся и позабавил себя, создав шарики льда для напитков. Он также воспользовался этой мирной возможностью, чтобы представить Дез; им удалось не слишком напугать гостя. В любом случае, развлечение дало ему время собраться с собственными разворошенными мыслями.

За трапезой Гетаф, который, по мнению Пена, был успешным торговцем, а значит, умел вести переговоры, высказал свое предложение девочкам. Пен пытался сохранять нейтральное выражение лица, но, очевидно, выдал себя широкой ухмылкой, когда девочки с радостью уцепились за возможность сходить всей семьей после обеда в дом Ордена на экскурсию, чтобы более подробно увидеть, что им предлагают. Гетаф определенно одобрил этот расчетливый аудит. Несмотря на то, что поведение сестер было очевидной попыткой не огорчать его откровенной радостью, что они избавятся от опеки отца.

* * *

Соглашение между Орденом и родителями либо опекунами юного посвященного было чем-то средним между выкупом и ученичеством; Гетаф, явно знавший толк в обоих видах контрактов, за пару дней уладил детали с домом Ордена Бастарда. Изучив вопрос, глава Ордена закрыл глаза на возрастные требования, что не было редкостью и едва ли требовало вмешательства Пена. По достижении совершеннолетия такие дети получали выбор: они могли закрепить клятвы и стать полноценными членами Ордена или покинуть его ради мирской жизни. Пен понятия не имел, что в конечном итоге выберут Ленчия и Сьюка, и решил, что не нужно загадывать на столько лет вперед.

Хорошо, сказала Дез. Ты и так заранее волнуешься о таком количестве вещей, что тебе скоро понадобится бухгалтерия для ведения счетов.

Пен, Никис и Гетаф вместе проводили сестер в их новый дом. Девочки привязались к Никис – а кто бы не привязался, – и она отвечала им взаимностью. Все вместе они перенесли немногочисленные пожитки сестер с заднего двора в узкую комнату, где имелось застекленное окно, выходившее на город и долину, что извивалась среди раскинувшихся за ним холмов. Также в комнате был платяной шкаф, два сундука, умывальник со всеми атрибутами, заманчивая книжная полка – Пен одобрил – и две кровати, по одной с каждой стороны. Сьюка сразу плюхнулась на свою и оценивающе подпрыгнула. Ленчия огляделась с любопытством и трепетом, но Пен понадеялся, что первое было сильнее.

Затем пришло время попрощаться с Гетафом. Тот явно разрывался между тревогой о Ленчии и Сьюке и опасениями насчет того, что могло происходить с плодами его годовых трудов, томившимися на лодийском складе. И Пен напомнил себе, что дочери Джедулы Корва были не единственными детьми Гетафа, которых тот доверил надеждам и заботе других людей, пока сам путешествовал, хотя торговец тактично не распространялся о своей семье в Загозуре.

Дорога от дома Ордена до гавани Вилнока была короткой. Небеса приобрели летний темно-синий оттенок, на фоне которого ослепительно-белыми вспышками мелькали чайки. Были объятия, были слезы, были, вероятно, тщетные предупреждения об опасностях жизни в Вилноке и на борту корабля. Затем торговец вложил монету в руку гребца и на лодке отправился к ждавшему его судну. Гетаф вскарабкался по сетке и в последний раз помахал, прежде чем команда заставила его отойти с дороги и не мешать.

– С ним все будет в порядке? – с тревогой спросила Сьюка. Теперь она слишком хорошо понимала не только опасности мира, но и хрупкость взрослых.

– Сезон бурь в этих водах закончился, – ответил Пенрик. – И я не думаю, что пираты в ближайшем будущем станут нападать на корабли под флагами Орбаса. Он в такой же безопасности, как и любой из нас, живущих в этом мире.

– Мы можем заглянуть в храм Вилнока и помолиться за него, если хотите, – добавила Никис.

Ленчия посмотрела вниз, на свои сандалии, затем подняла взгляд на Пенрика.

– Это поможет?

– Определенно… только когда все путешествия подойдут к концу, – ответил Пенрик, который поклялся богу быть честным и сдержал утешительные банальности. – Но туда мы хотя бы отправимся не одни.

Серьезно подумав, Ленчия кивнула.

Они вернулись на городские улицы. Весело толкаясь между Пенриком, Дез и Никис, сестры Корва бесстрашно полезли вверх.