Знакомясь в августе 1919 г. с напечатанным в телеграммах РОСТА сообщением о выступлении военного министра Англии Уинстона Черчилля, провозгласившего поход 14 государств против Советской республики, В.И. Ленин добавил к набросанному им тут же списку государств слова «колчакия» и «деникия». Употребляя эти новые для того времени слова, Ленин как бы подчеркнул, что речь идет не просто о двух белогвардейских генералах, собравших контрреволюционные армии, а о нечто значительно большем. Захваченная врагами восточная окраина находилась до этого в хозяйственной зависимости и во взаимодействии с экономикой остальной России, теперь прежние связи порвались – Сибирь оказалась предоставленной своим собственным ресурсам. Колчаку и его предшественникам приходилось изыскивать средства и заниматься вопросами удовлетворения (в какой-то, хотя бы в самой минимальной, степени) самых насущных нужд населения. Война с Советской республикой и необходимость содержать насчитывавшую в общей сложности свыше 600 тыс. человек армию, снабжение интервентов продовольствием и т. д. требовали мобилизации огромных материальных ресурсов. От решения хозяйственных задач, от финансово-экономической политики Верховного зависело многое для исхода войны. Это приводит нас к вопросу о военном потенциале колчакии.[174][175]

Крестьянство составляло около 90 % населения ее, незначительными были отклонения в ту или другую сторону в отдельных губерниях и областях. Обеспеченность его землей, скотом и сельскохозяйственным инвентарем была значительно выше, чем в основных земледельческих районах Европейской России[176]. Но одни общие цифровые данные, а также отсутствие в Сибири и на Дальнем Востоке помещиков совершенно недостаточны для того, чтобы правильно раскрыть и объяснить положение крестьянства и его роль в происходящей борьбе. Прежде всего надо указать на одно общее для всей Сибири явление.

К 1897 г. население Сибири составило около 5 млн человек. Переселенцев из Европейской России прибыло с 1896 по 1910 г. около 4 млн, т. е. за какие-нибудь 14 лет численность населения Сибири увеличилась примерно на 80 % за счет только переселенцев. Таков факт крупнейшего социально-политического значения в истории Сибири. С 1910 по 1917 г. переселение в Сибирь продолжалось, причем к обычным переселенцам прибавилось значительное число беженцев из западных областей России в связи с захватом их противником в ходе Первой мировой войны. Начиная с 1916 г. к этим гонимым войной на Восток людским массам присоединился другой многотысячный и всенарастающий поток бегущих от голода в «хлебную Сибирь» жителей потребляющих губерний Европейской России. Из сказанного следует, что все более менялся классовый состав крестьянской в основном Сибири и Дальнего Востока, а удельный вес старожилов все уменьшался. Переселенчество интересует нас не само по себе. Оно имеет прямое отношение к вопросу о военном потенциале колчакии.[177][178]

В написанных В.И. Лениным (в связи с наступлением революционного подъема в 1912–1913 гг.) новых работах он пришел к выводу, что, отражая крах аграрной политики самодержавия, переселенчество стало одной из существенных причин не только роста слоя бедноты на селе. Ленин доказал, что столыпинская аграрная политика царизма (в ней основными мероприятиями было переселенчество в Сибирь и перевод крестьян на хутора) приводит к разорению одной полосы России за другой и, ухудшая положение широких масс крестьянства, тем самым толкает их на мысль, что выход из положения только в устранении главных препятствий: в уничтожении помещичьего землевладения, пережитков крепостничества, самого феодально-помещичьего строя царской России.[179][180]

Получилось так, что царское правительство, разрешая и даже поощряя переселенчество на Восток, чтобы как-то разрешить проблему малоземелья и нехватки ее в основных земледельческих губерниях Европейской России и тем самым предотвратить аграрные беспорядки, само того не желая, «работало» на пользу социалистической революции на восточной окраине страны. Новоселы-переселенцы, оставаясь в подавляющей своей массе и в «обетованной земле» такими же эксплуатируемыми трудящимися и бедняками, какими они были на родине до переселения, не могли в ходе социальной революции не становиться на сторону Советской власти. В особенности это относится к так называемым самовольцам, которые переселялись на Восток на свой собственный счет, страх и риск. Приехав, они попадали в разряд так называемых неприписных, и положение их становилось катастрофическим.[181]

Можно считать установленным, что именно переселенческая беднота и революционно настроенные солдаты-фронтовики составляли основную силу крестьянских восстаний и служили главным источником пополнения рядов красных партизан. Обстоятельство это надо постоянно иметь в виду, когда речь идет о сибирском крестьянстве и его роли в борьбе против белых и интервентов.

Численно слабым был на захваченной врагами территории пролетариат, состоявший в основном из рабочих горнопромышленного Урала, рабочих угольных копей, приисков и рудников, а также рабочих железнодорожных мастерских и депо, речного и морского флотов[182]. К числу пролетариата на Дальнем Востоке можно лишь условно отнести свыше 100 тыс. сезонных рабочих (в подавляющем числе китайцев и корейцев), занятых на лесозаготовках и в рыбной промышленности.

Отношение рабочих к белогвардейской власти и соглашательской политике эсеров и меньшевиков показывает весьма наглядно доклад колчаковского министра труда меньшевика Шумиловского. «Сразу после переворота, – говорится в этом документе, – отношение рабочих масс к правительству было или пассивно отрицательным или открыто враждебным. Рабочие организации в большинстве своем просто игнорировали органы власти, а если вступали с ними в сношения, то обыкновенно принимали тон учреждения, призванного их судить и контролировать». С особенной радостью пишет соцсоглашатель о том, что за последнее время рабочие «под влиянием реальных потребностей жизни» (читай: усилившейся эксплуатации и жестоких преследований) изменили тактику и участвуют в решении вопросов промышленного быта, взаимоотношений между рабочими и предпринимателями.[183]

Истинными причинами появления доклада были, конечно, не заботы меньшевиков о нуждах пролетариата и не стремление их облегчить его тяжелое материальное и правовое положение.

К концу 1918 г. белогвардейцы развернули свирепое преследование рабочих, стремясь окончательно разгромить и уничтожить какие бы то ни было их классовые организации. Проваливались одна за другой попытки меньшевиков направить рабочее движение в русло соглашательства. Убеждаясь в том, что классовая борьба пролетариата ширится и все более обостряется, что растут влияние и авторитет большевиков, соцсоглашатели предприняли еще одну попытку помочь буржуазии. Доклад Шумиловского содержит целый ряд советов и рекомендаций колчаковскому правительству, как вернее всего разложить рабочее движение и этим путем попытаться использовать его в своих интересах. Надо решать обострившиеся классовые противоречия в рамках существующего капиталистического строя – таков основной лейтмотив причитаний Шумиловского. Чрезвычайно опасно вмешиваться в экономическую борьбу рабочих с политическими репрессиями и преследованиями со стороны власти. Надо обмануть рабочих, разрешая законом «легальные формы» их классового движения. Иначе они уйдут в подполье, где борьба примет политический характер и никакого «руководства» со стороны власти быть уже не может.

Официально колчаковское правительство по вполне понятным соображениям никогда не запрещало профсоюзы, но фактически профессиональное движение было разгромлено уже к началу 1919 г.[184]

Важное значение имело отношение колчаковского правительства к национальным меньшинствам, насчитывавшим около 6 млн человек, разбросанных по всей огромной территории колчакии[185].

Особенно наглядно обнаруживается значение национальной политики контрреволюционеров при сравнении политических лозунгов и программ двух основных врагов Советской власти того времени – Колчака и Деникина.

Если по классовой сущности и по конечным целям борьбы не было никакой разницы между адмиралом Колчаком и генералом Деникиным, то в применении каждым из них лозунгов и приемов идейно-политической борьбы разница была весьма значительной. Южная контрреволюция шла напролом. Именно на Юге появился лозунг «Единая неделимая Россия» в условиях, когда вся обстановка абсолютно противоречила этому. В тот период Юг представлял «самостийную Украину», резко националистически настроенные буржуазные республики Закавказья (Грузия, Армения, Азербайджан), провозгласившие свои собственные конституции, создавшие свои собственные армии. Ни для одного из названных государственных образований лозунг «Единая неделимая» не был приемлем. Они мыслили свое существование или как вполне самостоятельные государства (пусть даже в качестве сателлитов капиталистических держав Запада), или в крайнем случае как равноправные члены российской конфедерации. Лозунг южнороссийской контрреволюции не привлекал, а отталкивал от нее основные массы многонационального Юга. Руками этих масс, слепо идущих еще на поводу у своей националистически настроенной контрреволюционной буржуазии, Деникин и его предшественники (Алексеев, Корнилов, Краснов) стремились свергнуть Советы. То была, можно сказать, близорукая политика, ведь речь шла не только о восстановлении эксплуатации трудового народа. Восстановление «единой неделимой России» означало возврат к прежнему национальному угнетению со стороны русской буржуазии. Перед украинскими и закавказскими националистами возникла реальная угроза потери захваченных ими в революцию экономических и социально-политических позиций в созданных ими республиках. Налицо было противоречие, разрешить которое русская буржуазия была не в состоянии. В этом отношении ничего, по существу, не могло изменить временное совпадение интересов тех и других на почве общей ненависти к Коммунистической партии и Советской власти[186].

Обстановка на Востоке для Колчака была несравнимо проще, и тем не менее он не провозглашал в своих декларациях и выступлениях лозунг «Единая неделимая». В одной из своих директив Деникину по поводу крайней нежелательности и гибельности вооруженных столкновений деникинских войск с войсками Петлюры Колчак писал: «Дальнейшее промедление в деле свержения большевиков грозит полным разорением государства. Перед этой опасностью тускнеют все прочие. Поэтому я отношусь с полной терпимостью к объявлению Юденичем самостоятельности Эстонии и готов, если это понадобится, временно считаться с фактической независимостью Украины, равно как с установившейся границей Польши, с тем, чтобы согласовать военные действия наших, украинских, польских и прочих антибольшевистских сил».[187]

Такой же «гибкой» политики придерживался Колчак и в отношениях с нацменьшинствами на Востоке. Колчаковское правительство и не думало отказываться от проводившейся самодержавием национальной политики, но проводить ее старыми методами открыто и силой в изменившихся после революции условиях оказывалось невозможным и невыгодным. И не только по соображениям внутренней политики. Бежавший после Октября в Париж бывший председатель первого буржуазного правительства России князь Львов информировал Омск, что «впечатление от сотрудничества правительства с лояльными инородцами могло бы иметь полезные последствия для общерусского вопроса».[188]

Надо сказать, что Львов послал шифровку неслучайно. В дни проходившей в Париже мирной конференции держав Антанты по вопросу о заключении договора с Германией рядом с дворцом, где заседали делегации конференции, открыли свою штаб-квартиру «представители России», а именно: упомянутый князь Львов, лидер кадетов Милюков, лидер «народных социалистов» Чайковский и др. На заседание конференции их не пустили, но они делали все, чтобы использовать присутствие в Париже глав США, Англии, Франции и Италии и добиться усиления интервенции и увеличения помощи. И вдруг совершенно неожиданно для этого Русского совета (так названные контрреволюционеры себя величали, пытаясь выступить от имени России) в Париж прибыли и также пытались получить доступ на конференцию представители буржуазии национальных меньшинств. И не только из названных выше закавказских республик, но и от таких национальных групп колчакии, как татары и башкиры. Ставя вопрос о том, чтобы конференция гарантировала им автономное управление, представители эти были для Англии и Франции – двух крупнейших колониальных держав того времени – желанными гостями, которые могли оказаться весьма полезными при решении вопроса о расчленении России на «сферы влияния».

Но какие бы там ни готовились махинации в кулуарах конференции, колчаковское правительство не могло, конечно, совершенно игнорировать национальные меньшинства у себя. И без подсказа со стороны князя Львова ему была ясна необходимость «сотрудничества с лояльными инородцами» хотя бы для того, чтобы использовать их для пополнения белой армии и разжиганием национальной вражды мешать объединению широких народных масс для борьбы против реставрации[189].

Обширные районы России от Волги до Приморья были издавна заселены казаками-колонистами, составлявшими отдельные казачьи войска: Уральское, Оренбургское, Сибирское, Семиреченское, Енисейское, Иркутское, Забайкальское, Амурское и Уссурийское. Массы казачества еще крепко держались за свое положение бывшего привилегированного военного сословия царской России, классовая борьба и расслоение среди казачества еще не достигли значительной широты и глубины.

В лагерях для военнопленных Первой мировой войны содержалось на территории колчакии свыше 100 тыс. бывших солдат и офицеров армий австро-германского блока. В Сибирь и на Дальний Восток хлынуло из центральных районов Советской республики свыше полумиллиона человек, бежавших из Европейской России от Советской власти.[190]

Таким образом, колчакия представляла собою в то время конгломерат разнообразных в классовом отношении и разнообразных в национальном отношении сил, враждебных друг другу и в то же время раздираемых каждая своими собственными внутренними противоречиями и борьбой.

Естественно встает вопрос: на кого из названных классов и слоев населения мог опереться Колчак? Какая нужна была экономическая программа, какая политическая программа и какие политические лозунги и цели нужны были для того, чтобы собрать и сколотить вокруг себя названные силы (или хотя бы наиболее крупные из них), спаять их так, чтобы получить возможность на них опираться и благодаря этому вести успешно военные действия против Советов? Была ли вообще такая консолидация антисоветских сил возможна?

У В.И. Ленина мы находим по этому поводу следующие указания. «Но чем он держится экономически? Он держится свободой торговли, он за нее идет, его за это поддерживают все капиталисты.

…Колчак держится тем, что, взявши богатую хлебом местность… он там разрешает свободу торговли хлебом и свободу восстановления капитализма»[191].

Объявленные при Советах собственностью народа заводы, фабрики, рудники и т. д. были возвращены их бывшим владельцам уже самарским Комучем и Временным сибирским правительством. В мае 1919 г. в Екатеринбурге состоялось обширное совещание директоров и управляющих казенными, общественными и частными заводами, фабриками, мастерскими и т. д. по вопросам организации военной промышленности, распределения и выполнения заказов для армии.[192]

Был создан военно-промышленный комитет, во главе которого оказались крупные сибирские дельцы-спекулянты. Было образовано постоянно действующее государственное экономическое совещание и работал комитет экономической политики. Был созван съезд мелкой промышленности Урала, решивший «в благоприятном смысле», как писали белогвардейские газеты, вопрос о работе на армию. Был учрежден специальный объединенный орган руководства мелкой и средней промышленностью по выполнению заказов военного ведомства. Вовлекались в работу «на оборону» также кооперативы; разрабатывался вопрос о координации их деятельности с основными задачами «общегосударственной экономической политики». Было создано особое совещание по финансированию городских и земских самоуправлений и предприятий.

В апреле 1919 г. был учрежден комитет по внешней торговле и принят закон о порядке приобретения иностранной валюты. Рассматривался вопрос о Северном морском пути, отпускались средства на изыскание и устройство портов в устьях Оби и Енисея, а также на развитие морских портов на Тихом океане. В феврале 1919 г. выехал в Вашингтон специальный уполномоченный по вопросам товарообмена и снабжения. В мае 1919 г. был издан закон о всеобщей трудовой повинности, обязывавший службой в государственных учреждениях всех лиц обоего пола (от 18 до 55 лет) «интеллигентных профессий» или имеющих техническое образование.

Особое внимание уделяло колчаковское правительство вопросу обеспечения работы железных дорог. Выступая на вышеупомянутом совещании в Екатеринбурге, Колчак заявил, что восстановлению железнодорожного транспорта он придает исключительное значение, так как «железная дорога – часть военного организма страны и ей надо уделять не меньше внимания, чем армии». На территории колчакии к январю 1919 г. оказалось около 84 тыс. товарных и около 30 тыс. пассажирских вагонов и всего 3200 паровозов, в том числе «больных» около 20 тыс. вагонов и 1200 паровозов. Этим парком подвижного состава только и могло пользоваться колчаковское правительство для решения всех стоящих перед ним задач: подвоз всего необходимого для армии, и прежде всего из отдаленного от фронта на 4 тыс. км порта Владивостока поставляемых Антантой военных материалов, обеспечение населения городов и потребляющих районов продовольствием и т. д.[193]

Сеть железных дорог колчакии состояла из 19 линий, являвшихся собственностью частных товариществ и компаний. Распоряжались на железных дорогах все, кроме самой железнодорожной администрации, а в особенности интервенты, занимавшие тысячи вагонов под жилье. Все дороги были дефицитны (ежемесячный дефицит только трех из них – Омской, Томской и Забайкальской – достигал 4 млн долларов) и жили за счет дотаций и субсидий правительства. Дороги к востоку от Байкала были переданы в ведение международного комитета железных дорог, составленного из представителей держав Антанты. Материалы комитета рисуют удручающую картину технического состояния дорог, подчеркивают полное отсутствие какой-либо материально-технической базы, способной обеспечить потребности в ремонте подвижного состава, пути и т. д.

Угольные копи составляли частную собственность и также нуждались в систематических субсидиях[194]. Главный потребитель угля – железные дороги – не мог вовремя его оплачивать, а это не могло не отразиться на положении рабочих-шахтеров.[195]

Дороговизна душила не только рабочих-горняков. Об этом говорят цифры, взятые из официального отчета колчаковского министерства финансов. Косвенные налоги на предметы первой необходимости выросли против 1915 г. на чай в 10 раз, спички – 4 раза, табак – 2,5 раза, водочные изделия – 10 раз и т. д., причем доход от винной монополии составляет половину всех доходов. Ставки железнодорожных тарифов увеличились по пассажирским перевозкам в 2–3 раза, а по грузовым – 6—10 раз по сравнению с 1917 г. В 5 раз увеличились ставки прямых налогов, поземельные и на недвижимое имущество, в 4 раза выросли налоги промысловые и т. д. Но как ни завинчивало колчаковское правительство налоговый пресс, какие только новые виды сборов ни вводило оно – никакие поступления в казну не могли покрыть расходы. Эмиссия следовала за эмиссией. Даже КВЖД, считавшаяся собственностью колчаковского правительства, не принимала омских денежных знаков, так как ими нельзя было расплачиваться с рабочими и служащими дороги.[196]

В ходу были деньги, выпущенные областными правительствами: читинские, хабаровские, дутовские, уфимские и т. д., а также «облигации займа свободы» правительства Керенского, краткосрочные обязательства государственного казначейства старой России и т. д. Дело кончилось тем, что крестьянство вообще перестало продавать свою сельскохозяйственную продукцию на какие бы то ни было бумажные деньги. По решению Омска была предпринята денежная реформа с изъятием керенок на условиях, согласно которым половина суммы, обмениваемой на новые знаки, подлежала выдаче владельцу только в 1921 г., т. е. через два года.

В провале всей финансово-экономической политики Верховного правителя – одна из причин отхода от него масс зажиточного сибирского крестьянства, зарабатывавшего на спекуляции продуктами сельского хозяйства мешки денег, купить на которые самые необходимые предметы оказывалось невозможным.

Каково же было военно-экономическое положение Сибири? Если добывающая промышленность еще в некоторой степени могла удовлетворить потребности армии и населения в сырье и таких материалах, как каменный уголь, металлы, лес, а сельское хозяйство давало продукты питания и сельхозсырье, то почти совершенное отсутствие обрабатывающей промышленности создавало непреодолимые трудности для контрреволюционного режима. Запасы материальных средств и вооружения, находившиеся на складах в Сибири и на Дальнем Востоке и захваченные белыми, были совершенно недостаточны для содержания армии и ведения войны. Пока в руках белых находились еще горнозаводские районы Урала, в частности Пермский пушечный и Ижевский военный[197] заводы, а также заводы Мотовилиха, Боткинский, белое командование могло кое-что получать из собственных источников. С потерей Урала отпала и эта последняя возможность. Не было экономических предпосылок ни для формирования массовой армии, ни для ведения войны.

Армия Колчака находилась в полной зависимости от того, что для нее доставят из-за границы империалисты Антанты. Колчак создал специальную закупочную комиссию, но концентрировать закупки и поставить полный и точный учет всего завозимого комиссии не удалось. По далеко не полным данным, общее количество полученных Колчаком и до него другими контрреволюционными организациями и группировками на Востоке от держав Антанты военных материалов составило:

Таковы наиболее важные по значению и наиболее крупные по количеству предметов военные поставки Антанты. Как показывают белогвардейские документы, для империалистов материальная помощь белым означала прежде всего выгодный бизнес. Для оплаты всего поступающего из-за границы никаких запасов золота и серебра, конечно, не хватило бы. Поставки финансировались заграничными банками с гарантией, в ряде случаев со стороны правительств держав Антанты[198][199]. Основной же расчет был, конечно, не столько на получение от Колчака указанного запаса драгоценных металлов, как на то, что после победы белогвардейцев расплачиваться за все придется народам России[200].

Особо следует отметить, что империалисты использовали поставки как благоприятную возможность выгодно сбыть оставшиеся после Первой мировой войны, никому сейчас уже не нужные и в техническом отношении с каждым днем стареющие остатки вооружения, снаряжения, обмундирования, так сказать, неликвиды в странах самой Антанты. Под видом срочно необходимого и важного боевого снабжения завозились иногда совершенно ненужные или имевшие весьма относительное для ведения войны значение предметы, к примеру противогазовые маски и ручные гранаты, которые в условиях Гражданской войны находили ограниченное применение. Было завезено много конской упряжи армейского образца английской армии, а так как повозок своевременно доставлено не было, то и упряжь осталась нам добычей на складах. Кстати говоря, Англия доставила Колчаку за русское золото даже такие «предметы боевого снабжения», как полмиллиона штук самых обыкновенных конских подков.

Следует отметить еще вопрос о некомплектности поставок. Расчеты на удачу большого контрнаступления в районе Челябинска в конце июля 1919 г. высшее белогвардейское командование связывало с выдвижением на фронт нескольких свежих сформированных в тылу дивизий. По прибытии на фронт начальник одной из них донес командарму, что дивизия осталась без артиллерии. На 12 английских легких пушек прислано из Англии 4 угломера, единственная же в дивизии гаубичная батарея оказалась без прицелов. Начдив тут же добавил, что он лично несколько раз обращался к генералу Ноксу еще несколько месяцев тому назад, тот обещал срочно доставить угломеры и прицелы, но на этом дело и закончилось. Все не обеспеченные приборами орудия были отправлены в тыл как ненужный груз.

По той же причине некомплектности пролежали на складах около 200 стволов к пулеметам Кольта; производившееся по этому поводу по распоряжению самого Колчака следствие ни к чему не привело. При взятии Омска 5‐й дважды краснознаменной Красной армией было захвачено на складах около 1 тыс. французских митральез и пулеметов Шоша, пролежавших там долгое время без толку.[201]

Еще хуже обстояло дело со снабжением колчаковской армии такими видами боевой техники, как бронеавтомобили, танки, самолеты, а также средства технической связи. В Сибири не было ни материальной базы, ни специалистов для их обслуживания и ремонта, не было собственного горючего и смазочных материалов. Наиболее широкое применение из военно-технических средств того времени находила авиация. По состоявшемуся соглашению, вопросы обеспечения армии авиацией приняли на себя французы. Член французской военной миссии в Сибири полковник авиации числился официально заместителем начальника военно-воздушного флота Колчака и по приказу Колчака пользовался равными с начальником названного управления правами в вопросах формирования, обучения и даже оперативного использования авиации. Одновременно тот же француз занимал в колчаковском военном министерстве руководящую должность, ведал вопросами выдачи заказов за границу (во Францию), определением потребности и т. д. По далеко не полным данным, Франция поставила Колчаку в 1919 г. свыше 30 самолетов.

Отлично понимая, что решающая роль в происходящей борьбе принадлежит массам трудового народа, колчаковское правительство принимало все меры, чтобы привлечь их на свою сторону. Во всех своих декларациях и воззваниях Колчак и его правительство всегда подчеркивали, что их основная цель и главная задача – «довести страну до Учредительного собрания, которое и решит все вопросы»: и о будущем государственном устройстве страны, и земельный вопрос, и рабочий вопрос и т. д. Была создана «подготовительная комиссия по разработке вопросов о всероссийском представительном собрании учредительного характера». В печати периодически появлялись статьи и заметки о ее работе, а в мае 1919 г. было объявлено, что созыв Учредительного собрания назначен на 1921 г. Был издан закон о созыве государственного земского собрания, в котором основную массу депутатов должны были составить представители от «крестьянства», т. е. от кулаков и политически надежных середняков. Подготавливался созыв в декабре 1919 г. в Иркутске всесибирского крестьянского съезда; он должен был предшествовать упомянутому совещанию земств. Было объявлено о созыве всесибирского совещания земских и городских самоуправлений.[202]

Особое внимание уделялось идейной обработке солдат. Был издан закон об учреждении в армии института священнослужителей всех вероисповеданий и утверждено положение об их работе. От названных лиц требовалось воспитывать солдат в духе веры, «в духе патриотизма и сознательного отношения к воинской дисциплине, служению Родине, выполнению долга присяги». В полках создавались походные церкви с причтами, устраивались торжественные богослужения и молебны. Колчак сам подавал пример: посещения им городов сопровождались торжественными молебнами, принятием в дар «чудодейственных» икон, аудиенциями представителям духовенства и т. д.[203]

Была учреждена комиссия правительства по вопросам формирования мусульманских добровольческих отрядов. Комиссия состояла из представителей трех мусульманских съездов – военного, всероссийского и духовенства, провозгласивших, что «священный долг мусульман» – вести войну против большевиков и оказывать моральную и материальную поддержку колчаковскому правительству.

В мае 1919 г. военным министерством были в «целях широкого распространения агитации против большевиков» мобилизованы литераторы, учреждены губернские и уездные комиссии, в задачи которых входило широкое распространение агитационной литературы. Осведомительному отделу главного штаба поручено было издать срочно в виде небольших брошюр агитационный материал на темы: русская революция 1917 г.; кто такие большевики и чего они хотят; что сейчас делается на Руси; кто Верховный правитель и т. д. Издавались для армии газеты, рассылались портреты Колчака. Не отставало от военного министерства и министерство внутренних дел, выпуская воззвания и брошюры.

Правительство отпускало значительные средства на создание своей прессы. Было создано Русское бюро печати, действовало специальное совещание по объединению культурно-просветительной работы правительственных учреждений. Издавались газеты специального назначения: «Друг деревни», «Русский Восток», «На страже свободы» и др.

Отмеченная идейно-политическая обработка и обман масс не дали решающих результатов, но все же известную пользу от них контрреволюционеры получали, и прежде всего в колеблющихся слоях населения[204]. Создавались на пожертвования военные лазареты, устраивались лотереи в пользу армии, проводились самообложения и т. д. Здание в Омске, где помещалось правительство, именовалось официально Домом свободы. Иркутская городская дума отвела земельный участок для постройки Дворца рабочих. Систематически выпускались воззвания и обращения Колчака «К народу», «К солдатам и крестьянам» и т. д. 31 июля 1919 г. было опубликовано воззвание Верховного к солдатам и крестьянам Советской России. В нем в грубой форме Колчак призывал к свержению большевиков-комиссаров, обещая за это «свободные выборы в Учредительное собрание» и прекращение войны. Нет, конечно, надобности доказывать, что автором такого рода политических контрреволюционных документов был не сам адмирал – строевой служака царского флота, а сотрудничавшие с ним и поддерживавшие колчакию соцсоглашатели.[205][206]

Колчаковское правительство не ограничивалось только отвлеченной агитацией, а стремилось подтвердить ее конкретными делами. Вот несколько примеров. Земельный вопрос не стоял в Сибири так остро, как в Европейской России. Тем не менее колчаковское правительство уделяло ему много внимания. Был издан закон, по которому захваченные крестьянами в революцию помещичьи и казенные земли, засеянные ими, остаются на правах аренды в их пользовании до Учредительного собрания и урожай с них принадлежит им. Сделано это было «в целях успокоения крестьянства», как совершенно открыто записано в соответствующем постановлении белого правительства. Деникину неоднократно предписывалось придерживаться в земельном вопросе такой же «гибкой» политики. «Считаю недопустимой, – писал Колчак в личном письме ему осенью 1919 г., – земельную политику, которая создает в крестьянстве представление о восстановлении помещичьего землевладения. Наоборот, для устранения наиболее сильного фактора русской революции – крестьянского малоземелья – необходимы меры, укореняющие в народе доверие и доброжелательное отношение к новой власти». В земельном вопросе Колчак стремился быть даже более «левым», чем самарский Комуч, который летом 1918 г. проводил политику возвращения помещикам их бывших владений.[207]

Специальные постановления были приняты колчаковским правительством для предоставления льгот солдатам и офицерам белой армии, с распространением льгот на их семьи. Предусматривалось земельное устройство всех, кто участвовал в борьбе «за возрождение России», с отпуском леса бесплатно на постройки и предоставлением ссуд на два года на приобретение сельскохозяйственного инвентаря. Устраиваться могут сами семьи, не дожидаясь возвращения солдат с войны.

Надо особо подчеркнуть, что в не меньшей степени, чем Колчак и его клика, были заинтересованы в издании «демократических» законов заправилы империалистических держав Антанты для оправдания интервенции и обмана широких масс народа в собственных странах.

«Английская военная миссия, – говорится в одном из донесений колчаковской контрразведки, – весьма интересуется антибольшевистской пропагандой, считая ее в настоящее время более важной для союзников, чем для нас. Миссия предлагает свои услуги для распространения деятельности информации и пропаганды за границей». Именно таким пропагандистским шагом была телеграмма французского премьер-министра в апреле 1919 г. на имя Колчака. В ней говорилось, что французское правительство «с искренним удовольствием» осведомилось о блестящих успехах, достигнутых на Уральском фронте сибирскими армиями, и «от имени всего французского народа приносит поздравления Франции». Заканчивалась телеграмма заверениями, что Франция будет продолжать оказывать материальную и моральную поддержку».[208][209]

Телеграмма была колчаковцами тут же широко распространена в качестве доказательства помощи от заграницы и, несомненно, сыграла известную роль в деле обмана населения.[210]

Представители союзников в Сибири также не останавливались перед тем, чтобы помогать контрреволюционерам обманывать народ и показать, что вместе с белогвардейцами против большевиков не только правительства, но и народы стран Антанты. Красочным примером могут служить выступления командира 25‐го английского Миддлсекского полка интервентов полковника Уорда, взявшего на себя миссию бороться с Советами не только штыками своих солдат, но и своим красноречием. Наиболее ярко раскрывается истинная физиономия ярого врага Советов в речи, которую он в апреле 1919 г. произнес перед пленными красноармейцами и которая была тут же распространена в громадном количестве экземпляров по всей колчакии.[211]

Мы не беремся сейчас писать о том, произвела ли вообще и притом какое именно впечатление речь Уорда на пленных красноармейцев, вынужденных молча выслушивать разглагольствования своего новоявленного «друга» (английского «рабочего» в мундире полковника английской королевской армии) под дулами винтовок белогвардейцев и солдат «друга»… Но несомненно одно: то была политическая речь, которую произнес видный деятель лейбористской партии, член английского парламента совсем не для того, чтобы переубедить кучку пленных красноармейцев и привлечь их на сторону белых. В такой успех не верил, конечно, и сам Уорд, и не ради него заменил он высокую трибуну английского парламента деревянными подмостками на задворках захваченного врагами России г. Пермь. Пленные красноармейцы нужны были только как статисты, чтобы придать монологу Уорда другое звучание. Расчет состоял в том, что речь принесет пользу не только главарям белогвардейцев Сибири, но и найдет отклик за ее пределами, выгодна всем противникам Советов и поднимет акции самого Уорда. Посылая его во главе полка солдат-интервентов в Сибирь на помощь русским контрреволюционерам, стоящие у власти английские консерваторы не просчитались. Выступления Уорда в Сибири давали им в руки козырь, при помощи которого они могли держать в «решпекте» лейбористскую парламентскую оппозицию ее величества, как еще до сих пор именуется в Англии группа членов парламента, не являющихся членами стоящей у власти в данный момент партии.

Чтобы покончить с вопросом о том, какими мерами империалисты Англии пытались помочь белогвардейцам, следует привести еще такой факт. 16 октября 1919 г. министерство иностранных дел Колчака получило от исполняющего обязанности высокого комиссара Великобритании сэра Р. Ходжсона следующее письмо: «В дополнение к нашему сегодняшнему разговору имею честь препроводить при сем записку с именами четырех представителей уральских заводов, которые отправляются в Англию по надобностям, выясненным в переговорах». Далее в письме выражается пожелание, чтобы все формальности по выезду названных представителей за границу были выполнены срочно. Они должны убыть 18 октября 1919 г., ибо «это является весьма срочным вопросом, и я беру смелость прислать в министерство иностранных дел представителя, чтобы ему сказали, откуда он получит документы». В тот же день министерство распорядилось экстренно без соблюдения формальностей выдать паспорта названным лицам, так как они «отбывают завтра в Англию с генералом Джеком». Невольно возникает вопрос: что это за люди и почему такие высокие инстанции – сам высокий комиссар Великобритании и колчаковский министр иностранных дел проявляли такую спешку и заботу о выезде в Лондон лиц, не занимающих никаких официальных высоких постов и ничем до сих пор ни в Англии, ни в Сибири не прославившихся? Объясняется все очень просто. То был еще один политический трюк, на который решился английский военный министр Уинстон Черчилль. Имелось в виду представить английскому парламенту и вообще всему английскому народу «настоящих русских рабочих, не признающих власть Советов, приехавших из далекой Сибири, чтобы лично просить английский народ и его рабочих помочь русским рабочим свергнуть Советы, которых русские рабочие не хотят…». Разве не показательно, что список с фамилиями «рабочих» дал сам высокий комиссар Англии?[212][213]

Бесспорно, инициатива посылки лжерабочих исходила от Лондона: Черчиллю они нужны были, чтобы укрепить свои антинародные позиции в вопросе о продолжении и усилении интервенции. Торопиться надо было потому, что Красная армия стояла уже на Тоболе, изготовившись к решительному удару на столицу Колчака – Омск, где обман этот готовился. Вот почему сэр Ричард Ходжсон развил такую энергию – сам едет в министерство иностранных дел, сам шлет список «рабочих», сам посылает представителя миссии за документами и даже командирует в Англию своего генерала Джека в качестве сопровождающего.

Усилия белогвардейцев по созданию материальной базы для ведения войны против Советов не исчерпывались, конечно, приведенным беглым перечнем контрреволюционных законов и конкретных мер по их осуществлению. Размахнулось колчаковское правительство широко. Если бы даже не шла война, и то планы его (в большинстве своем) остались бы на бумаге, не говоря уже о таких сумасбродных его затеях, как строительство Северного морского пути, урало-кузнецкого комплекса промышленных предприятий и т. д. Фактически постановления эти служили благовидным предлогом для обогащения посредством ссуд капиталистов своих и иностранных.

Провал финансово-экономической политики и военно-экономических усилий контрреволюционеров объясняется не только отсутствием на захваченной ими территории необходимых материально-технических условий и предпосылок. Крупнейшую роль сыграла непримиримая борьба, которую по призыву и под руководством Коммунистической партии вели против врагов трудящиеся массы самой колчакии. Речь идет не о военных действиях, а о борьбе на фронтах экономическом, социально-политическом, идеологическом и т. д. Борьба эта никогда не прекращалась. Все контрреволюционные правительства (начиная с самарского Комуча и Временного сибирского правительства) испытывали все нарастающий натиск революционных масс и принимали свои меры, имя которым «карательная политика». Важно отметить, что карательная политика всех контрреволюционных правительств превзошла методы и приемы, практиковавшиеся царским правительством в борьбе против революции. В этом вопросе важно обратить внимание читателей на тот исторический факт (почему-то до сих пор недостаточно подчеркиваемый в военно-исторических работах), что большинство белогвардейских карательных законов издано задолго до установления диктатуры Колчака. Так, смертная казнь за политические преступления была введена уже 2 сентября 1918 г. постановлением Временного сибирского правительства, объявившего большевиков вне закона. Военно-полевые суды были введены в августе 1918 г. постановлением того же правительства.[214]

Если же говорить о том, как интервенты и белогвардейцы на практике преследовали всякую революционную работу и тех, кто ее проводил, то надо констатировать, что и в этом вопросе Колчаку не пришлось изобретать ничего нового. Внесудебные аресты, массовые порки, истязания, расстрелы без суда и следствия, реквизиции, грабежи и т. д. были в полном ходу задолго до него. Мы говорим об этом не для того, чтобы заниматься вопросом, кто из них совершил больше чудовищных преступлений и зверств: военный ли диктатор царский адмирал Колчак или же «борцы за свободу, равенство и братство» – соцпредатели эсеры и меньшевики. И не для того, чтобы установить между ними какую-то разницу по конечным политическим, классовым целям борьбы. Говорить об этом приходится по ряду причин. И потому, что история борьбы с интервентами и контрреволюционерами на Востоке в 1918 г. освещена до сих пор слабо. И потому, что большинство авторов военно-исторических работ допускают неправильное толкование термина «колчаковщина», однобоко называют период господства Колчака режимом кнута и виселицы, не уделяют должного внимания правильному – показу роли предшественников его.[215]