Первая попытка создания контрреволюционной Сибирской армии была предпринята в январе 1918 г. в весьма далеких от Сибири местах. В составе Юго-Западного фронта Первой мировой войны находились сибирские корпуса. Эсеры и областники Сибири ставили себе задачей использовать любовь солдат-сибиряков к родным краям, чтобы сколотить из них контрреволюционные войска. С этой целью при штабе командующего фронтом генерала Щербачева в Яссах обосновались военный комиссар сибирского правительства Кучин и главный комиссар Сибири полковник эсер Краковецкий. Но, несмотря на материальную поддержку со стороны Антанты и полное содействие Щербачева и буржуазного украинского правительства, затея провалилась. Краковецкий вернулся в Омск ни с чем. Известный интерес для нашего исследования имеет представленный им омскому эсеро-меньшевистскому правительству 7 сентября 1918 г. обширный доклад о создании армии. По материалам доклада, мужское население Сибири и Дальнего Востока составило на 1913 г. 5,1 млн человек. Исходя из этой цифры царской статистики и внеся в нее ряд поправок (прирост, потери, удельный вес лиц призывного возраста в общей массе мужского населения и т. д.), Краковецкий доказывал, что общий контингент мужчин в возрасте от 18 до 45 лет должен составить около 1,4 млн человек. На основании этих довольно обоснованных расчетов Краковецкий пришел к выводу, что в Сибири можно и следует создать 5 стрелковых корпусов, на что потребуется всего около 400 тыс. человек, т. е. меньше трети числа лиц призывного возраста.[216]

Но эсера Краковецкого, как и эсеровское правительство в Омске, расчетные цифры и планы о могущих быть созданными полках и дивизиях мало устраивали. Больше всего их беспокоил вопрос об отношении населения. Высказываясь против добровольчества, Краковецкий подчеркивает особо, что призывы надо проводить постепенно, ибо среди населения еще сильны большевистские настроения, еще жива вражда к офицерам, неприязнь ко всякой воинской дисциплине и муштре. Перечисляя целый ряд конкретных мер, которые, по его мнению, необходимы, чтобы подготовить население к мобилизациям и призывам, Краковецкий подчеркивает, что нужна широкая пропаганда (особенно среди сельского населения) под лозунгом «Защита Сибири от немцев». «Пропаганду сильно облегчило бы, – говорится в документе, – одновременное снабжение населения предметами первой необходимости (мыло, гвозди и т. д.)». Ход событий показал, что страхи эсера Краковецкого перед неизбежным сопротивлением сибирского крестьянства мобилизациям оказались обоснованными.

Над созданием контрреволюционной армии работали с не меньшим усердием эсеры самарского Комуча. Обстановка для них была более трудной: территория в десятки раз меньше территории под властью сибирских эсеров, классовый и национальный состав населения Поволжья другой, главное же в том, что фронт тут же рядом, причем то был не фронт сибирских крестьян-повстанцев, слабо вооруженных и малоорганизованных, а фронт войск Красной армии, с каждым днем приближающих роковой конец Комуча.

В этих условиях нельзя было, конечно, задаваться далекоидущими планами формирования кадровой армии, как это собирались делать сибирские белогвардейцы. Уже 19 июня 1918 г. (дней через десять с момента захвата власти в Самаре) Комуч издал приказ, обязывавший каждый уезд немедленно выставить под его знамена полк пехоты, батарею артиллерии и сотню – эскадрон кавалерии. Не менее 10 % численного состава войск должны были составлять бывшие солдаты, и прежде всего унтер-офицеры, а потом будут проведены мобилизации. В помощь добровольческим частям должны быть созданы в городах и волостях боевые дружины для несения служб конвоирования, караульной и т. д. Первый призыв новобранцев (рождения 1897–1898 гг.) был объявлен 30 июня 1918 г., а по занятии Симбирска (22 июля) и Казани (6 августа) тотчас было приступлено к формированию двух стрелковых корпусов. Как говорилось в приказе эсера полковника Галкина (управляющего военным ведомством), «для Народной армии лозунг – защита Учредительного собрания».

Было бы ошибкой считать, что если омские главари выдвинули лозунг «Защита Сибири от немцев», а самарские – лозунг «Защита Учредительного собрания», то это указывает на какие-то существенные расхождения политического характера между ними. И те и другие объявили, что армия должна быть вне политики; и те и другие ввели военно-полевые суды и смертную казнь за уклонение от явки по призыву и мобилизациям; и те и другие ставили своей задачей свержение Советской власти и восстановление власти буржуазии. Но как бы там ни было, Комучу удалось с помощью чехословаков набрать в Народную армию до 20 тыс. человек. Силы эти были разгромлены Красной армией в боях на Волге и на путях к Уралу во второй половине 1918 г.[217]

Читатель уже знает, как возникли первые войсковые части белогвардейской Сибирской армии летом 1918 г. Численно армия росла очень медленно: к августу в ней было около 35 тыс. человек, в том числе 6872 офицера и 26 075 добровольцев. Рассчитывать на дальнейший приток добровольцев не приходилось. Между тем потребность в войсках росла с каждым днем.

Первые призывы новобранцев были объявлены омским правительством в июле 1918 г. Явке подлежали все родившиеся в Сибири, а также переселившиеся и прибывшие в Сибирь (по эвакуации) до 1 января 1915 г. Надо сказать, что, отказываясь от призыва беженцев, прибывших после 1 января 1915 г., белогвардейские власти лишали себя не одного только десятка тысяч солдат. Решение это было отменено полностью только в сентябре 1919 г., когда массы беженцев оказались уже в непосредственном тылу отступающей белогвардейской армии и когда использование их надлежащим образом оказывалось уже невозможным.

В ходе подготовки к призывам и мобилизациям штабы военных округов рисовали в своих докладах военному министерству мрачные картины положения на местах: нет списков подлежащих призыву (по годам рождения), нет никакого аппарата в волостях, нет уездных воинских начальников, нет унтер-офицеров и офицеров, нет обмундирования, снаряжения, нет помещения и т. д. Донесения подчеркивали, что население слабо информировано о целях призыва, а в ряде мест выступает решительно против. Но такого рода факты были исключением – призывы прошли в общем довольно успешно вопреки ожиданиям самих белых. Было создано свыше 20 запасных полков для приема новобранцев, но принять всю массу явившихся оказалось невозможным[218][219].

Сводная таблица по одному только Омскому военному округу дает следующие цифры призванных по состоянию на 11 февраля 1919 г.: отправлено на фронт 38 тыс. человек, налицо 33 тыс. и дезертировавших около 7 тыс., что дает общую цифру явившихся около 80 тыс. человек. Правда, Омский военный округ был самым крупным, но надо иметь в виду, что призывы проводились также в Тюменском, Иркутском и Приамурском военных округах. Отрывочные отчетные данные этих военных округов дают основания заключить, что общее число новобранцев, призванных только в Сибири во второй половине 1918 г. и перешедших, таким образом, по наследству к Колчаку, составляет не менее 145–150 тыс. человек. Вместе с упомянутыми выше войсками Народной армии, войсками атамана Семенова, добровольческими и офицерскими кадрами Сибирской армии генерала Иванова-Ринова, оренбургскими и уральскими белоказаками и контрреволюционными национальными формированиями (башкирский корпус Валидова, отдельные отряды Алаш-орды и др.) общая численность собранных контрреволюционерами до Колчака в белогвардейские армии составила внушительную цифру 240–250 тыс. человек.

Конечно, вся эта масса не была еще армией в настоящем понимании слова ни по своему организационному построению, ни по обеспеченности материальными средствами борьбы, ни по своей подготовке. 3 января 1919 г. был опубликован приказ Колчака, предусматривавший реорганизацию вооруженных сил и сведение их в 8 армейских корпусов двухдивизионного состава с созданием для каждого корпуса по одной кадровой (запасной) дивизии или бригаде. Стремясь к дальнейшему увеличению армии и чтобы не допускать уменьшения численности бойцов в действующих дивизиях (в роте 150 штыков, в дивизиях 4 полка по 16 рот) и обеспечить своевременное поступление маршевых пополнений, командующим армиями было разрешено производить мобилизации и призывы в районе подчиненных им войск.[220]

Во главе угла всех военно-политических мероприятий Колчака прежде всего поставлено было создание сильной во всех отношениях армии. Об этом, как основной и главной задаче, было официально объявлено в первом же его приказе от 23 ноября 1918 г., об этом постоянно говорилось и писалось вплоть до разгрома ее в январе 1920 г.[221]

Для правильного понимания военной политики Колчака и хода военных действий отметить надо следующее. К концу 1918 г. окончательно выяснилось, что союзники вынуждены отказаться от посылки в Россию собственных армий для свержения Советов. К этому их вынуждало международное, а также внутреннее положение в собственных странах, прежде всего отказ солдат воевать с русскими. Таково могучее влияние Октябрьской революции на умы трудящихся Западной Европы. Центр тяжести ведения войны против Советов перемещается с войск интервентов на белогвардейские формирования. Из подсобных, вспомогательных вооруженных сил, группирующихся вокруг иностранных войсковых частей как вокруг основного ядра, белые армии становятся главной силой ведения войны. Уход с фронта Чехословацкого корпуса и других менее крупных частей войск Антанты, с одной стороны, и разгром Народной армии на путях от Волги к Уралу, с другой стороны, заставляют Колчака пересмотреть в корне и переоценить всю военно-политическую и стратегическую обстановку.

Принимаются совместно с представителями Антанты решения, в основу которых легли следующие соображения:

а) война без армий союзников будет тяжелой и длительной, поэтому подготовка к ней должна быть основательной, с полным использованием всех собственных ресурсов занятых территорий; материальная и политическая помощь и поддержка союзников, безусловно, необходимы;

б) для успешного ведения войны должна быть создана регулярная армия, боеспособная и надежная во всех отношениях. Это возможно лишь при условии сохранения основных кадров тех войсковых частей, которые Колчак получил по наследству от предшественников.

По основным вопросам оценки общего военно-политического положения колчакии не было никаких существенных разногласий между стоящими у власти военными. Разногласия возникли по другому вопросу: надо было не только формировать новую армию, но и одновременно вести военные действия против Советской республики. То было незнакомое, непривычное для Колчака и его генералитета (да и для генералов Антанты) дело. История давала немало примеров вооруженной борьбы восставших масс. Опыт их подавления был в известной степени изучен и учтен буржуазной военной наукой. Но было это сделано господствующими классами под углом зрения использования его в собственных интересах в борьбе против народа и между государствами. Преувеличивая значение чисто военной стороны борьбы, русские контрреволюционные генералы сразу же встали на путь создания регулярных армий по образцу старой русской армии. В этом деле они обладали достаточными знаниями и опытом. Главное же состояло в том, что в хорошо организованной, дисциплинированной армии они видели решающий элемент обстановки. Он мог дать им немедленный перевес и обеспечить крупные шансы на окончательную победу в борьбе с Советами, не имеющими ни практического опыта военного строительства, ни своих надежных военных кадров. Они были твердо уверены, что специальные знания и опыт, которыми они, как прислужники господствующего класса царской России, до этого обладали монопольно, также дадут им сразу же большие преимущества на фронтах. И в этом вопросе не было существенных разногласий в лагере колчаковцев.[222]

Разногласия возникли по другому вопросу – по плану ведения войны против Советов. Одна из групп (генералы Дитерихс, Голицын, Каппель, Бангерский и др.) отстаивала необходимость отказа от крупных стратегических операций до того, пока Российская армия не будет вполне организована, снабжена, вооружена и обучена и пока не будут созданы такие же армии Деникиным, Юденичем и др. и не представится возможности установить какой-то общий, согласованный в основном план действий всех группировок, расположенных на разных окраинах Советской республики – вдали друг от друга. До этого (доказывали названные белогвардейские генералы в спорах с приверженцами другого плана) Колчаку следует придерживаться оборонительного характера действий, что, конечно, не исключает отдельных частных операций с ограниченной целью. Члены второй группы (наштаверх Лебедев, командующие армиями Гайда, Ханжин, Сахаров и др.) придерживались другой точки зрения: действовать надо немедленно, без задержки и решительно, чтобы использовать отмеченные выше преимущества и неготовность советских вооруженных сил. Борьба между группами оказала решающее влияние на ход войны.

Нельзя сказать, что Колчак и его окружение не понимали социально-политического содержания Гражданской войны и не делали соответствующих выводов. Прежде всего это выражалось в попытках создать свою классовую армию, а если это не удастся, то сформировать внутри армии крепкое в политическом отношении ядро из классово родственных элементов населения. Организационно дело свелось к решению иметь при корпусах егерские или штурмовые бригады-полки, а в дивизиях – егерские батальоны. И в том и в другом случае все зависело от достаточного наличия надежных для контрреволюции солдат. На их отыскание и на обработку колеблющихся элементов из числа призванного крестьянского населения и были сосредоточены усилия белогвардейского командования и привлеченных гражданских ведомств (министерства внутренних дел, просвещения, земледелия и т. д.).

Представляя 3 апреля 1919 г. колчаковскому совету министров проект закона об очередном призыве (родившихся в 1897–1898 гг.), военный министр генерал Степанов докладывал, что предыдущая мобилизация, предусматривавшая призыв только лиц, имеющих образование не ниже среднего, жестоко провалилась: вместо ожидавшихся по расчетам 30–40 тыс. человек было принято только 10–12 тыс. Одна из основных причин провала – призывники скрывают свое образование. Подчеркнув «полное нежелание интеллигенции и имущих классов, несмотря на свою заинтересованность в скорейшей ликвидации большевиков, пойти навстречу начертаниям правительства», проект предусматривал:[223]

а) призыв городского населения в возрасте от 18 до 35 лет, имеющего образование не ниже начального или городского училища, а также «занимающихся интеллигентным трудом независимо от образовательного ценза»; б) призыв повсеместно восемнадцатилетних, занимающихся интеллигентным трудом, даже если они имеют только домашнее образование.

Высказывая уверенность, что это будет молодой, сильный и политически здоровый контингент, Степанов заявил: «Не приходится сомневаться, что новобранцы 1897 г. не заражены большевизмом. Часть из них уже исправно служит, а с приходом интеллигенции 1900–1901 гг. рождения сама армия обезопасит их против антиправительственной пропаганды».[224]

Все последующие распоряжения Колчака о призывах и мобилизациях базировались на том же. Так, по указу от 2 сентября 1919 г., объявившему всеобщий призыв населения (в возрасте от 18 до 43 лет), явке подлежали: а) все имеющие образовательный ценз, а из не имеющих все работающие и служащие в государственных, общественных, сословных, кооперативных и торгово-промышленных предприятиях, заведениях и учреждениях, за исключением лиц, «занятых физическим трудом»[225]; б) лица, отвечающие определенным требованиям по своему имущественному положению.[226]

Освобождались от призыва: 1) рабочие и мастеровые заводов, фабрик, мастерских и ремесленных предприятий; 2) служащие, рабочие, мастеровые продовольственных организаций, путей сообщения, каменноугольной промышленности и ряда ведомств (тюремного, почты и телеграфа, милиции, лесничества и т. д.). Заканчивался указ предупреждением, что за подстрекательство к неявке и за неявку виновные отвечают по военно-полевому суду вплоть до смертной казни.[227]

Указы предусматривали, что лица нерусской национальности, ранее входившей в состав Российской империи (поляки, латыши, эстонцы и т. д.), могут быть освобождены от службы в Российской армии при условии поступления их в свои национальные войсковые части, если таковые с разрешения властей формируются. Мы не останавливаемся на этих формированиях, так как, за исключением поляков, они были малочисленны и заметной роли в армии Колчака не играли. Мы также не останавливаемся здесь на формированиях за счет привлечения военнопленных Первой мировой войны, так как формирования эти не входили в состав армии Колчака, а наравне с прочими иностранными войсками подчинялись непосредственно упомянутому выше французскому генералу Жанену, официально именовавшемуся главнокомандующим союзными войсками в Сибири.[228]

Отдельно необходимо остановиться на вопросе о казачьих войсках колчакии, в числе которых оренбургские и уральские действовали на фронте против Красной армии как самостоятельные армии. Говоря о последних, надо иметь в виду, что речь не идет об армиях в обычном понимании этого слова, обозначающего временное оперативное объединение общевойсковых соединений – единиц стратегического расчета под одним общим командованием. По времени своего возникновения и по мотивам своего формирования Уральская и Оренбургская отдельные казачьи армии относятся к отмеченному выше периоду, когда возникавшие в ходе борьбы на местах правительства стремились прежде всего создать свое собственное войско. Но в отношении принципов организации и классовой принадлежности личного состава названные армии имели свои особенности.[229]

Они возникли как армии казачьи, образовавшиеся по территориальному и сословному признаку на базе бывших Оренбургского и Уральского казачьих войск. Организаторы армий полагали, что лучшая гарантия против проникновения идей Октября и классовой борьбы в массы казачества – всячески возбуждать и поддерживать кастовый дух и былые традиции войска как военно-сословной организации, сильной и сплоченной тем, что она крепко держится за дарованные царем вольности и привилегии и благодаря этому политически замкнута и изолирована от масс окружающего его населения. Именно этим объясняется то обстоятельство, что в относящихся к 1918 г. документах с расписанием войск названных казачьих армий наряду с перечислением полков и дивизий приводятся всегда списки самостоятельных дружин, сотен и команд, организовавшихся по признаку отдельных казачьих станиц, отделов и округов.[230]

Основным и общим для подавляющего большинства казаков стремлением после падения царизма было сохранить свое положение бывшего привилегированного военного сословия России. Именно это стремление, ловко использованное буржуазией и контрреволюционными верхушечными слоями казачьих войск, привело значительные массы казачества в лагерь контрреволюции[231]. Процесс революционизирования и классового расслоения в казачьих войсках еще не достиг той степени остроты, чтобы привести к открытой классовой борьбе внутри названных армий и тем самым к окончательному разложению их как антисоветской вооруженной силы.

Казачьи войска занимали в стане контрреволюции особое положение. Проводившиеся Колчаком и его предшественниками мобилизации не распространялись на казаков. Не касалась их также коренная реорганизация вооруженных сил, предпринятая Колчаком в декабре 1918 г. Он ограничился тем, что утвердил образование (по ранее принятому самим войсковым кругом Оренбургского казачьего войска решению) Оренбургского военного округа. Аналогичное решение было проведено в отношении Уральского казачьего войска с переименованием созданной им армии в Отдельную.

На фронтах казачьи войска подчинялись Колчаку и его командованию. На этом власть его фактически кончалась, так как во всех прочих отношениях и, в частности, в военно-административных вопросах действительная власть была в руках войскового атамана и войскового круга. Они по своему собственному усмотрению производили мобилизации, формирования, назначения командного состава и т. д. В этом основная причина того, что Колчаку не удавалось создать крупные кавгруппы; за редким исключением, казаки действовали отдельными полками и бригадами. Колчак вынужден был до поры до времени отказаться от всякой попытки вмешиваться в эти вопросы, зная заранее, что любое его такого рода распоряжение будет расценено войсковым кругом как посягательство на казачью автономию[232], и не будучи уверенным, что приказ будет выполнен, а также не имея ни сил, ни возможностей заставить круг выполнить его.

Особое внимание Колчака привлекала задача устранения острой нехватки офицеров и унтер-офицеров. В Российской армии офицеры делились на кадровых (производства до 1915 г. включительно) и офицеров военного времени. Из документов видно, что к июлю 1919 г. кадровых офицеров насчитывалось всего около 1 тысячи. Таким образом, основную массу командного состава – в среднем 16–17 тыс. – составляли офицеры производства 1916 г. и более позднего времени. То были люди без достаточной теоретической подготовки и почти совершенно без практического опыта допозиционного периода Первой мировой войны. Дивизиями и корпусами командовали не боевые генералы старой армии, а офицеры, пришедшие в белую армию в чинах не выше полковника и произведенные в следующие чины приказами Колчака и его предшественников.[233]

Для подготовки офицеров службы Генштаба начали функционировать ускоренные курсы, организованные при Военной академии Генерального штаба. Некомплект офицеров в Российской армии составлял на начало 1919 г. около 10 тыс. человек. Для подготовки офицеров и унтер-офицеров были призваны семнадцатилетние юнцы – школьники и открыт ряд инструкторских школ и военных училищ. Такие же школы ускоренной подготовки командного состава открывались при отдельных полевых армиях.[234]

Но, несмотря на все это, Колчаку не удалось ликвидировать нехватку командных кадров армии, что весьма отрицательно влияло на подготовку и действия войск. Не раз предпринимались попытки завербовать в Российскую армию офицеров из армий других белогвардейских группировок, но существенных результатов достичь не удалось. Не прибыли также обещанные Деникиным два офицерских батальона (2 тыс. человек) для Уральской казачьей армии, где недостаток опытных офицеров был особенно велик.[235]

Но как бы там ни было, к весне 1919 г. Российская армия только на советском Восточном фронте насчитывала свыше 140 тыс. чистых штыков и сабель – сила грозная по одной своей численности. Правда, колчаковские полки состояли сплошь из молодых новобранцев, наспех обученных, еще не обстрелянных. Но молодой, неуставший, крепкий во всех отношениях солдат-сибиряк под командованием контрреволюционных унтер-офицеров и офицеров был серьезным противником. Отлично обутые, одетые по сезону, полки Колчака напоминали чем-то первоочередные полки царской армии – большая часть времени их подготовки была затрачена на муштровку. Они были «гвардейцами» по сравнению с тем, как были одеты и обуты наши бойцы. Но больше всего поражала в солдатах Колчака их полная аполитичность. Они были поистине политическими младенцами. Они не только не разбирались в политических программах и партиях. Они не могли ответить на самые простые вопросы: что происходит в России, для чего их призвали в армию, когда с немцами война давно кончена, с кем они, сибиряки, идут воевать и за что? В этом отношении они были младенцами в полном смысле слова, но младенцами страшными для нас в то время потому, что, физически сильные, отлично снабженные и вооруженные, обеспеченные лучше нас продовольствием и т. д., они были на деле слепыми, безгласными солдатами армии контрреволюции.

Удивляться политической безграмотности этих деревенских парней особенно нечего. Зеленая молодежь 18–20 лет, уроженцы глухих сибирских сел и деревень, медвежьих углов, которых военные и политические события 1914–1918 гг. с их разрухой, развалом всей хозяйственной жизни страны, с перенесенной на улицы и площади городов революционной, классовой борьбой совершенно еще не коснулись, а если и коснулись, то стороной, больше понаслышке и рассказам бывших фронтовиков Первой мировой войны. Наконец, то ведь были в большинстве своем отпрыски патриархальных сибирских семей, может быть, и не богатых по сибирским понятиям и масштабам того времени, но всегда крепких и хозяйственных «мужичков», крепких не только в работе и в своем хозяйстве, но крепких и не менее цепких во всем, что касалось обычаев, уклада жизни, веры, отношения к начальству и т. д.

Таков был основной контингент солдат колчаковской армии зимой – весной 1918/19 г. В руках контрреволюционного офицерства и под влиянием идейной обработки социал-предателей он мог стать подлинной армией контрреволюции[236]. Не допустить этого было одной из основных задач сибирского большевистского подполья.