Боливар был страшно разочарован. Он писал: «Я никогда так не страдал, как сейчас, в отчаянии от того, что жизнь моя может кончиться в позоре». При этом того же Хосе Антонио Паэса он не спешил обвинять в измене. Боливар писал ему: «В моих глазах гибель Великой Колумбии свершилась, когда Сантандер вызвал вас на суд». Однако, когда Боливар во главе мирной делегации в начале марта 1830 года подошел к границе Венесуэлы, именно Паэс приказал не пускать его в страну, вскоре издав также манифест с требованием освободить от диктатуры Боливара и Новую Гранаду.

Хосе Мария Эспиноса. Портрет генерала и президента Франсиско де Паулы Сантандера

В конце сентября Боливар отправился из Картахены в Барранкилью и 1 декабря 1830 года прибыл в Санта-Марту. Он уже не мог ходить, и его спустили на берег в кресле с подлокотниками. «Я нашел его, – писал тот, кто с тех пор стал его врачом, – худощавым и изможденным, с болезненным лицом, хриплым голосом, глубоким кашлем, сопровождающимся вязкой зеленоватой мокротой».

Моральные страдания, добавленные к физическим мукам, вскоре должны были сокрушить Освободителя. Его самым большим желанием было бы отправиться в Европу, во Францию, которой он, несомненно, восхищался всё больше и больше, однако нехватка денежных средств помешала ему отправиться в долгое путешествие. Боливар потратил все свое состояние на свою страну.

На следующий день французский доктор Реверан и хирург Макнайт с североамериканского фрегата поставили диагноз – туберкулез легких.

6 декабря его перевезли на соседнюю ферму Сан-Педро-Алехандрино, принадлежавшую испанцу Хоакину Миер-и-Бенитесу, другом которого Боливар оставался. Именно там прославленный патриот провел последние недели своей жизни, не отвлекаясь ни на что, кроме посещения нескольких друзей, среди которых, помимо Реверана, был командующий войсками Санта-Марты генерал Хосе Мария Каррено, полковник Уилсон и капитан Андрес Ибарра.

За несколько дней до смерти состоялся такой разговор с доктором Ревераном:

– Доктор, что вы искали в этой стране?

– Свободу.

– И вы ее нашли?

– Да, мой генерал.

– Вы счастливее меня, – вздохнул Боливар. – Возвращайтесь в вашу прекрасную Францию, где развевается славный трехцветный флаг, а здесь, в этой стране, невозможно жить.

Уже ночью, охваченный бредом, он думал, что находится среди своих солдат, которые его обожают. Он шептал: «Давайте уйдем… Нас не любят в этой стране… Давай уйдем отсюда, ребята…»

17 декабря 1830 года Симон Боливар умер. Перед смертью он отказался от своих земель, домов и даже от государственной пенсии.

Антонио Эрреро Торо. Смерть Симона Боливара. 1889

В сентябре 1830 года, за три месяца до смерти, Боливар написал одному из своих друзей: «Я был у власти в течение двадцати лет и сделал из этого лишь несколько верных выводов. Во-первых, Америка для нас неуправляема. Во-вторых, тот, кто служит революции, пытается вспахать море. В-третьих, единственное, что можно сделать в Америке, – это эмигрировать. В-четвертых, эта страна неизбежно попадет в руки разъяренной толпы мелких тиранов всех мастей и рас, слишком маленьких, чтобы их можно было заметить. В-пятых, поглощенные преступлениями и убитые жестокостью, мы будем презираемы европейцами. В-шестых, если бы какая-либо часть мира могла вернуться к первобытному хаосу, Америка точно сделала бы это».

Колумбийцы! Вы были свидетелями моих усилий установить свободу там, где ранее царствовала тирания. Я трудился бескорыстно, не думая о своем благополучии и забыв о спокойствии. Я отказался от власти, когда убедился, что вы не верите в мое бескорыстие. Мои враги злоупотребили вашей доверчивостью и растоптали все самое святое для меня – мою репутацию и любовь к свободе. Я стал жертвой моих преследователей, которые привели меня к вратам гробницы. Я их прощаю. Уходя от вас, хочу выразить свою последнюю волю, к чему обязывает переполняющая душу любовь к Родине. Лучшей наградой для меня будет укрепление Колумбии. Вы все должны трудиться на благо единства: народы – повинуясь нынешнему правительству, чтобы избавиться от анархии; священнослужители – вознося молитвы к небу; военные – обнажая свой меч в защиту социальных гарантий. Колумбийцы! Счастье Родины – мое последнее желание. Если моя смерть поможет покончить с междоусобицей и укрепить единство, я без ропота сойду в могилу.

По сути, Боливар сам сложил с себя неограниченную власть. Он даже отказался от статуи, которую хотели поставить в его честь граждане Каракаса. Он сказал: «Не воздвигайте никогда памятника живому человеку, человек может измениться. Подождите моей смерти, чтобы судить обо мне без предубеждения». И его согражданам недолго пришлось ждать. Здоровье Боливара было подорвано заботами военной жизни, а последние годы – тяжелым положением освобожденной им страны, клеветой врагов, неблагодарностью и чрезмерным честолюбием друзей. Генералы, сражавшиеся за освобождение родины, начали составлять против нее заговоры с целью захватить власть в свои руки. Монархисты стали подсылать наемных убийц, чтобы избавиться от Боливара. Его стали обвинять в желании сделаться императором. И он решился обречь себя на добровольное изгнание из отечества.

Так печально завершилась жизнь этого легендарного героя войн за независимость, имя которого до сих пор пользуется большим уважением во всем мире. Человека, который зажег факел, осветивший 200 лет назад путь для совершенно новой Южной Америки.

* * *

Так кто же такой, в конце концов, был этот Симон Боливар?

В своей «Истории Боливара» генерал Дюкудре-Хольштейн описывает его так: «Ростом Симон Боливар 5 футов 4 дюйма; у него продолговатое лицо с впалыми щеками, со смуглым синеватым оттенком кожи. Глаза у него среднего размера, глубоко сидящие, голова покрыта жидкими волосами. Усы придают ему мрачный и дикий вид, особенно когда он возбужден. Телосложения он изящного и хрупкого. Внешне он выглядит человеком 65-летнего возраста. При ходьбе он постоянно размахивает руками. Он не может много ходить и быстро утомляется. Он любит сидеть или валяться в гамаке. У него часто бывают внезапные вспышки гнева, и тогда он сразу становится безумным, бросается в свой гамак и осыпает бранью и проклятиями всех окружающих. Ему доставляет удовольствие язвительно насмехаться над отсутствующими; читает он только легкую французскую беллетристику; он смелый наездник и страстный любитель вальса. Он упивается своими собственными речами и любит произносить тосты. При неудачах и когда он остро нуждается в помощи с чьей-либо стороны, он бывает совершенно свободен от возбуждения и приступов гнева. Он становится мягок, терпелив, покладист и даже покорен. Он в значительной мере скрывает свои недостатки под личиной вежливого человека, получившего воспитание в так называемом beau monde [высшем свете – Авт.], и обладает почти азиатским талантом притворства, зная человеческую природу лучше, чем большинство его соотечественников».

То есть внешний облик Боливара никак не соответствует тем статуям, которые были воздвигнуты много лет спустя после его смерти не только в Венесуэле, но и во многих других странах, в том числе и в США (в Вашингтоне и в Новом Орлеане). Это удивительно, но создатели памятников, как правило, представляют Боливара гигантом, восседающим на могучем коне. В действительности же 5 футов 4 дюйма – это всего 162–163 см, то есть Боливар был ниже среднего роста и очень худым. Его слабое тело венчала большая голова, а его глаза, по свидетельству современников, лихорадочно блестели. Да, он был непревзойденным оратором и производил впечатление человека неуемной энергии. Но в реальности здоровьем он был слабоват, и ничто человеческое не было ему чуждо, однако главной его страстью было непреклонное стремление добиться независимости не только для своей родины Венесуэлы, но и для всех колоний Испании в Америке. До такой степени, что, как говорят, вся его жизнь свелась к постоянной изнурительной борьбе, в которой не оставалось ни времени, ни возможностей для каких-либо иных увлечений.

Профессор Н. И. Басовская считает, что Симон Боливар был «латиноамериканским вольтерьянцем», а образ его в истории «ярок и противоречив». Биограф Боливара Джон Линч называет его «великим» (great), «героем» (hero) и «честью Венесуэлы» (honour of Venezuela). Кто-то называет его «человеком-легендой», кто-то – «властителем, добровольно отказавшимся от власти», а кто-то – политическим деятелем, образцом для которого был Наполеон, и тщеславие которого было «столь же безгранично».

Рикардо Асеведо Бернал. Портрет Симона Боливара. 1890-е

Считается, что на формирование мировоззрения Симона Боливара повлиял философ-просветитель и педагог Симон Родригес, которого современники сравнивали с Сен-Симоном, Фурье и Оуэном, и который «раскрыл для него мир идей английского и французского Просвещения».

Примкнув поначалу к Франсиско де Миранде, Симон Боливар вскоре стал главой и идейным вдохновителем всего освободительного движения. Да, он удостоился официального титула «Освободитель» Венесуэлы, но удержать власть надолго у него не получилось. Да, он стал первым президентом Великой Колумбии (это государство просуществовало до 1831 года). Но ему не удалось договориться с другими военными лидерами, не удалось устранить существовавшие между ними разногласия по военным и политическим вопросам. Более того, ему не удалось создать устойчивую систему управления, и началась борьба за власть в бывших испанских колониях. У Боливара не получилось реализовать и проект союза латиноамериканских республик, который он попытался осуществить через созванный по его инициативе в 1826 году Панамский конгресс.

Власть Боливара была свергнута в Перу и Боливии, затем от Великой Колумбии отделились Венесуэла и Эквадор.

В январе 1830 года Симон Боливар подал в отставку, в апреле того же года он окончательно отошел от политической деятельности и вскоре (17 декабря 1830 года) умер.

Ни об одном из участников борьбы за независимость Латинской Америки не спорят с таким ожесточением и с такой страстностью, как о Боливаре, но и никто другой не является столь одаренным и настойчивым и не одержал столько побед, как он. Симон Боливар был и остается великим Освободителем нашего континента. Его жизнь полна гениальных находок и столь же больших ошибок. Ему удалось познать славу, но пришлось испить и горечь поражения.

Одни историки говорят про Боливара, что он «зажег факел, осветивший путь для объединения Америки», что он – «символ панамериканского единства». А другие уверены, что Симон Боливар был родоначальником доктрины, которая «является всего лишь ширмой для прикрытия экспансии монополий янки в Латинской Америке».

Так что же является правдой? На наш взгляд, место Испании неизбежно должен был занять «северный колосс» – Соединенные Штаты Америки. А что же Боливар? Созывая Панамский конгресс, он возражал против участия американцев в его работе. В дальнейшем антиамериканские настроения Боливара еще больше возросли. Вот, например, что писал он в 1829 году: «Соединенные Штаты хуже и сильнее всех в одно и то же время. Кажется, что само провидение предназначило Соединенные Штаты для того, чтобы от имени свободы покрыть Америку язвами нищеты».

* * *

С XIX века фигура Симона Боливара является обязательным историческим ориентиром. Его военные действия и мысли – это учение, концепция, система идей. С момента смерти его образ постоянно фигурировал в латиноамериканской политической жизни.

В XXI веке мы являемся свидетелями «боливарианского возвращения», осуществленного венесуэльской революцией. Венесуэла Уго Чавеса провозглашает Боливара героем и превращает его мышление в официальную доктрину. Конституция Венесуэлы, принятая в 1999 году, призывает к «историческому образцу» Симона Боливара Освободителя. Мысли Боливара вдохновляют многих государственных политиков, которые заявляют о его наследии и актуальности его воззрений. Мысли Боливара и других освободителей служат нам путеводной нитью для анализа мировой геополитики.

Можно подумать, что Латинская Америка, которую знал Симон Боливар, мало изменилась за последние 200 лет, и именно сегодня континент переживает благоприятную ситуацию, чтобы положить конец печальной истории чьего-то постоянного господства. Но в начале XXI века Боливар вдохновляет не только Венесуэлу. Он стал инструментом, знаменем, ориентиром для многих течений мысли, правительств и миллионов людей в Латинской Америке и во всем мире.

Симон Боливар на монете. 1834

Симон Боливар – многогранный человек, и его жизнь со временем приобретает различные грани и нюансы. Последние ни в коем случае нельзя приравнивать к ошибкам и несоответствиям: боливарианское мышление строилось на понимании текущего момента и тех препятствий, что стояли на пути к независимости. Со времени Картахенского манифеста, написанного Боливаром 15 декабря 1812 года, после падения Первой республики, основные его идеи демонстрируют последовательность.

Симон Боливар – это сочетание мысли и действия. В Истории он оказался в нужном месте и в нужное время. И его принципы – это концептуальные категории для будущего. Это диалектика. Та самая диалектика, которая, по словам одного философа, «не есть ни начало, ни конец, а является путем».

В свое время аббат Доминик де Прадт, депутат Генеральных Штатов, а потом духовник Наполеона и дипломат, предусмотрительно разделил Америку на 15–17 независимых государств, управляемых самостоятельными монархами.

Я согласен с господином де Прадтом по первому пункту, ибо Америка может создать 17 наций. Что же касается второго пункта, то, хотя он и легко осуществим, это не принесет никакой пользы. Я не сторонник создания американских монархий. И вот почему. Вполне понятные интересы республиканцев сводятся к сохранению, процветанию и славе республики. Не обуреваемые имперскими устремлениями, которые, по сути, есть отрицание ее принципов, республиканцы никогда не станут расширять пределы своей страны, жертвуя собственными интересами во имя единственной цели – заставить соседей принять свою либеральную конституцию. При этом победители не получают никаких прав и никаких выгод, разве только приобретают колонию, завоеванную или союзную территорию, по примеру Рима. Подобные устремления и действия находятся в прямом противоречии с праведными принципами республиканских государств, и более того, в явном противоречии с интересами их граждан, ибо государство, слишком большое либо само по себе, либо благодаря наличию в своем составе зависимых территорий, в конце концов приходит в упадок, а его свободная система превращается в тираническую; ослабевают принципы, на которых держался прежний режим, и начинается переход к деспотизму. Отличительной же чертой маленьких республик является их устойчивость. У больших много отличительных признаков, но они всегда имеют тенденцию превратиться в империю. Первые почти всегда существуют долго, из вторых только Римская республика продержалась несколько веков, и то лишь потому, что ее столица подчинялась республиканской государственной системе, не распространявшейся на остальные владения, которые управлялись другими учреждениями и законами.

Когда Боливар говорил о независимости, он делал это, одновременно осуждая «партизанские настроения», захватившие, например, Боливию, и предлагая необходимые меры для защиты континента от внерегиональной агрессии. Он утверждал: «Для нас родина – это Америка». И эту вроде бы двойственность можно увидеть во всем мышлении Боливара. Он мечтал о независимости своей страны, но он мечтал и об объединении латиноамериканских стран. Великая Колумбия, существовавшая в 1819–1831 гг., была первым таким опытом.

Отделившись от испанской монархии, Америка стала походить на Римскую империю, когда эта огромная глыба распалась в древнем мире. Из ее осколков образовались независимые государства в соответствии с создавшимися условиями и интересами каждого из них, но с той разницей, что эти части снова восстанавливали свое прежнее внутреннее устройство. Мы же абсолютно ничего не сохранили от старых времен, ибо мы не европейцы и не индейцы, а нечто среднее между аборигенами и испанцами.

Для Боливара это была отправная точка для других, более амбициозных экспериментов, основанных на принципе единства. Он говорил: «Лично я больше, чем кто бы то ни было, желал бы создать в Америке великую нацию, которая славилась бы не столько своими размерами и богатствами, сколько свободой и доблестью».

В своей концепции «нации республик» Боливар вдохновлялся греческой моделью. Для него «нация республик» – это было региональное пространство независимости, удаленное от опасностей европейского завоевания. Его идея региональной интеграции (идея единства бывшей Испанской Америки) была неотъемлемой частью освободительных идей того времени. Это было не только признание общего прошлого, но и необходимость объединиться, чтобы гарантировать себе независимое будущее.

Заманчиво сделать весь Новый Свет единой нацией, в которой одной нитью были бы связаны все части друг с другом и образовывали бы одно целое. Все наши области имеют одно происхождение, один язык, одни и те же традиции и религию и, следовательно, должны были бы иметь одно-единое правительство, которое объединяло бы в конфедерацию различные государства по мере их образования <..> Как было бы чудесно, если бы Панамский перешеек стал для нас тем, чем был Коринф[6] для греков!

Симон Боливар придерживался двух стратегий на пути к союзу: с одной стороны, добиться успеха в политической интеграции новых независимых государств, с другой стороны, создать механизмы взаимопонимания и сотрудничества, чтобы ограничить аппетиты Европы и заставить государства защищать свою независимость. Первая стратегия выдвигала на первый план Боливара как главу государства, вторая – Боливара-дипломата и юриста.

Мы будем пользоваться одной и той же свободой с разными законами и правительствами, и каждый народ будет свободен по-своему, будет пользоваться своим суверенитетом в соответствии со своей собственной волей.

Объединительный конгресс 1826 года в Панаме, а также приверженность к подписанию договоров и созданию союзов (лиг) – это два наиболее конкретных действия Боливара по укреплению регионального единства и коллективной обороны.

После победы над Испанской империей Боливар мог посвятить себя новым проектам. Однако Панамский конгресс не смог достичь всех целей, поставленных перед ним, и имеются все основания считать первый опыт установления латиноамериканского сотрудничества неудавшимся. Слишком много оказалось идеологических противоречий между государствами, а пункт, касающийся вопросов учреждения верховного органа власти, вызвал наибольшие споры и вообще был снят с повестки дня.

На самом деле, очевидно, что создание конфедерации государств было бы лучшим способом создать противовес Европе и Соединенным Штатам. И что важно, подобная концепция проявилась у Боливара очень рано: еще в 1813 году он подчеркивал необходимость создания пространства справедливости и взаимопонимания. По его мнению, амбиции европейских наций вели к экспорту ига рабства по всему миру, и нужно было покончить с преобладанием Европы. Также, восхищаясь американской революцией, он критиковал политику США за их стремление к гегемонии в Латинской Америке. Это Боливар называл «равновесием Вселенной», и это должно было учитываться в планах латиноамериканской политики.

Да, Боливар отмечал растущую роль Великобритании на европейской арене и поддерживал привилегированные отношения с Лондоном, но это не означало, что он соглашается на второстепенную роль для молодых латиноамериканских республик. Боливар видел в Великобритании необходимого союзника и европейскую монархию, наиболее готовую ослабить истощенную Испанию. Но он точно был противником любой гегемонии. Он точно осуждал любое иностранное вмешательство, нарушающее принципы свободы и независимости.

При этом созыв Панамского конгресса был доказательством того, что Боливар не только не навязывал свои идеи и свою волю, но и созывал представителей разных народов для совместных обсуждений при уважении суверенитета, достигнутого их государствами.

И, кстати, этот его принцип противодействия гегемонии привел к дистанцированию от Соединенных Штатов, что в конечном итоге переросло в историческое столкновение.

Внутренние и внешние факторы, очень близкие к тем, с которыми столкнулся Боливар, сохраняются в наших странах в XXI веке. Таким образом, нам легче понять, насколько по-прежнему актуальна дорожная карта, намеченная «Освободителем». Перефразируя поэта Пабло Неруду и его прекрасную «Песню о Боливаре», можно сказать, что боливарианский идеал, похоже, возрождается через двести лет после обретения независимости. Он никогда не был полностью забыт.

Одной из причин, побудивших Боливара бросить вызов своему северному соседу, было отношение американцев к Кубе, не говоря уже об их приверженности рабству, что противоречило идеям Боливара. И он, конечно же, не забывал о холодном приеме испано-американской независимости Соединенными Штатами, проявившемся в запоздалом признании новых республик (США официально признали Венесуэлу и установили с ней дипломатические отношения только в 1835 году).

Принципы, которые Боливар хотел претворить в жизнь, столкнулись с многочисленными препятствиями, которые, по-видимому, не изжили себя вплоть до наших дней.