Глава 26. Бонус: Интерлюдия от Яра

Я ждал в Нави на холодной, серой земле, прислонившись к чёрному стволу дерева без коры. Время здесь не текло — оно застывало, как та самая смола, что сочилась из сосен на поляне, куда мне предстояло явиться. Я отсчитывал не дни — я считал удары своего сердца, которого, по идее, не должно было быть. Но оно билось. Глухо, редко, как капли, падающие в глубокий колодец, как капли дождя по жестяной крыше.

Внизу, в мире людей, постоянно что-то происходило. Я слышал обрывки разговоров, смех, звон монет, скрип тележных колёс, запах лошадиного пота и сена. Потом — гудки машин, голоса дикторов из маленьких коробочек, которые называли радио, шум самолётов в небе. Города рождались и умирали, языки исчезали, люди воевали и мирились, а я всё сидел, не двигаясь. Пятьсот лет — это когда ты перестаёшь чего-то ждать, а просто существуешь. Как камень. Как этот мох под моими босыми ступнями.

Пахло здесь сыростью и железом. Иногда я слышал, как далеко внизу, за границей миров, кто-то плакал. Иногда — смеялся. Я не знал имён. Я знал только, что я должен находиться здесь, на границе, где Навь встречается с Явью. Ждать. Служить. Исполнять желания тех, кто осмелится призвать меня в ночь на Ивана Купала.

Купала появился из ниоткуда, как всегда — беззвучно, но с запахом мёда и гари. Я почувствовал его за секунду до того, как он возник — по тому, как воздух стал плотнее, как загудело в ушах, как заныли старые шрамы на спине, где когда-то были крылья.

— Твоя очередь, — сказал он, лениво поправляя венок из огненных цветов. — Кто-то призвал тебя. Иди.

Он щёлкнул пальцами, и передо мной возникло зеркало — старое, мутное, в потрескавшейся раме. Внутри стекла мерцала поляна, залитая лунным светом. Я шагнул в него, как в прорубь. Холод обжёг лицо, темнота сдавила грудь, рывок — и я уже на поляне, освещённой луной, которая висела надо мной огромным жёлтым кругом.

Вокруг — сосны и берёзы с сухими нижними ветками, старый пень в центре, три красные свечи, которые горели ровным пламенем. И она. Она сидела на земле, сжав в руке перцовый баллончик, и смотрела на меня огромными глазами. Волосы выбились из пучка, щёки горели, губы дрожали. Пахло от неё клубникой и страхом — смесь, от которой у меня перехватило дыхание. Я вдыхал этот запах, и внутри, там, где годами был только пепел, что-то шевельнулось. Не искра — уголёк. Тлеющий, почти потухший.

— Ты меня призвала, — сказал я. — Теперь я твой должник на семь ночей.

Она не закричала. Не убежала. Она брызнула мне в лицо перцовым баллончиком. Прямо в глаза. Я даже не моргнул. Жжение было приятным — как напоминание о том, что я ещё жив, что я ещё могу чувствовать что-то, кроме вечной, тягучей тоски.

— Это что? — спросил я.

— Перцовый! — прохрипела она. — Оно должно жечь!

— Я Огненный Змей, — сказал я, вытирая лицо рукавом рубашки. — Меня огнём не проймёшь. А перцем — тем более. Это даже приятно, как мята. Как леденец, который жжёт язык.

Она смотрела на меня, и в её глазах я видел страх, злость и что-то ещё. Любопытство. Интерес. Жизнь. Я смотрел на неё, и внутри, там, где была только пустота, появилась искра. Маленькая, слабая, но живая. Я понял: пропал.

Потом она убежала в такси. Жёлтая машина с рваным сиденьем и водителем в тюбетейке. Я стоял на обочине босиком — асфальт был холодным, шершавым, на нём хрустели мелкие камешки — и провожал взглядом жёлтые огни, тающие в темноте. Я мог догнать её. Мог. Остановить машину взглядом — достаточно было одного движения, одного щелчка пальцами. Но если бы я это сделал, она бы закричала. Вызвала полицию. Уехала навсегда в другой город. А если отпустить — она вернётся сама.

Я опустился на пенёк и прождал до утра. Луна медленно прошла по небу, звёзды сменились рассветом. Птицы запели. Где-то в лесу затрещал дятел, где-то ухнула сова, прощаясь с ночью. Я смотрел на дорогу и думал: «Она вернётся. У неё на руке мой знак. Она не сможет забыть». Ожог — это не просто метка. Это канал. Через него я чувствовал её — её страх, её злость, её любопытство. И то, как она дрожала, когда я смотрел на неё.

Она вернулась через три часа. Я услышал шум мотора, увидел, как жёлтая машина остановилась у опушки. Она вышла — растрёпанная, бледная, с ожогом на запястье и лицом, на котором было написано: «Я в бешенстве, но я здесь». Она сжимала ключи так, что костяшки побелели, и вся дрожала — то ли от холода, то ли от меня. Я улыбнулся. И почувствовал, как внутри разливается тепло — не огонь, а что-то более глубокое, то, чему я не знал названия.

Уже в её квартире, той ночью, я не должен был заходить к ней в сон. Это было запрещено. Купала сказал бы: «Не смей, нарушишь границу». Но я не удержался. Она лежала в кровати, пижама сбилась, волосы разметались по подушке. Я стоял в дверях и смотрел, как её грудь поднимается и опускается в такт дыханию, как ресницы дрожат, как губы чуть приоткрыты во сне. Пахло от неё сном и чем-то сладким — может, тем самым шампунем с клубникой.

«Разбуди её, — шептал внутренний голос. — Она твоя должница. Ты можешь взять её прямо сейчас». Но я не хотел брать. Я хотел, чтобы она сама пришла. Чтобы выбрала меня. Не по принуждению, не из страха, не из долга.

Я вошёл в её сон. Пограничье. Спальня мерцала, стены дышали, вместо окон горели огненные цветы, и от них исходил жар, сухой и приятный. Она сидела на кровати, сонная, растерянная, потягивалась, и её пижама сползла с плеча.

— Это сон? — спросила.

— Пограничье. Не совсем сон, не совсем явь.

Я подошёл, коснулся её лица. Кожа была мягкой, горячей, под пальцами бился пульс — частый, как у колибри. Она хотела оттолкнуть меня, но тело не слушалось. Я поцеловал её в шею, спустился к ключицам. Она застонала — тихо, сдавленно, и этот звук прошёл сквозь меня, как удар тока.

— Скажи, что хочешь меня, — прошептал я.

Она молчала. Но её руки сами обхватили меня за шею, пальцы запутались в моих волосах. Я чувствовал её желание — горячее, живое, почти нестерпимое. И своё — такое же.

В последний момент я отстранился. Не потому, что не хотел. Хотел до боли, до хрипа, до дрожи в пальцах. Но если бы я сделал это во сне — она бы проснулась и возненавидела меня. А я не хотел, чтобы она меня ненавидела. Я хотел, чтобы она меня любила.

Она проснулась. Я слышал, как сбилась простыня, как расстегнулась пижама, как участилось дыхание. Я сидел на кухне, пил чай с мятой из её любимой кружки с надписью «Ты меня бесишь» и ждал. Внутри всё кипело. Пальцы дрожали. Я сделал три глотка, но чай не остудил тот жар, что разгорался во мне.

Она вышла. Увидела меня. Схватила подушку и запустила мне в голову.

— Ты обещал желания исполнять, а не в сны лезть!

— Твоё желание было — испытать страсть без обязательств. Я дал тебе пробу. Бесплатный образец.

Она покраснела. До корней волос, до кончиков ушей. Я чуть не умер от желания.

Потом был Антон. Я ненавидел его с первой секунды. Он пришёл в офис с цветами — огромный букет алых роз, перевязанный белой лентой, как будто имел право на неё. Как будто она была его вещью. Я стоял рядом, невидимый, и слушал его мерзкий, приторный голос, от которого хотелось зажать уши.

— Алиса, ты не сможешь без меня. Ты без меня никто.

У меня внутри закипело. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, как кулаки сжимаются сами собой. Я хотел превратить его в жабу. Или в крысу. Или просто сжечь дотла. Но Купала запретил убивать смертных. «Нельзя, — сказал он тогда, пятьсот лет назад. — Ты должник, не палач».

Я сдержался. Но когда он схватил её за руку — за ту самую, где мой знак — я не выдержал. Опрокинул чашку с кофе. Кипяток прямо ему на штаны. Он заорал, запрыгал, как кукла на верёвочках, задел стул и упал, опрокинув за собой коробку с конфетами.

— Что за чертовщина! — крикнул он.

— Статическое электричество, — ответила Алиса.

Она не знала, что это сделал я. Но когда мы остались в лифте одни, я прочитал её мысли. Она была благодарна. Я был счастлив. Счастлив, как не был пятьсот лет.

А потом в кафе подсел тот парень — программист, улыбчивый, с руками, которые тянулись к ней. Он наклонялся всё ближе, поправлял волосы, улыбался той улыбкой, которая должна была её обезоружить. Я сидел напротив, сжимая кружку так, что она треснула и пошла паутиной трещин. На ладонь капнул горячий чай, но я не почувствовал боли.

Она слушала его, кивала, и на секунду мне показалось — она улыбается ему. Не мне. Ему.

Внутри закипело что-то древнее, животное, то, что спало пятьсот лет. Я не ревновал никого со времён Веды. Я забыл, что это такое — когда кровь стучит в висках, когда пальцы сами сжимаются в кулаки, когда хочется рычать.

Я встал. Подошёл. Взял её за руку, притянул к себе и поцеловал. Прямо при всех. Она не оттолкнула. Не отстранилась. Она замерла на секунду, а потом ответила. Её губы были горячими, мягкими, пахли кофе и чем-то сладким.

— Ты что творишь? — спросила она потом, когда мы вышли на улицу, и я чувствовал, как дрожит её голос.

— Ты моя на семь ночей, — сказал я. — Никто не посмеет.

Она хотела злиться, но внутри я чувствовал — через ожог — бабочек. Трепет, которого она не могла скрыть.

Самый сильный момент случился на Купальском лугу. Она танцевала со мной, и трава светилась под её ногами. Я учил её движениям, которые разжигают внутренний жар, которые заставляют сердце биться чаще, а кровь — быстрее. Сначала она была неуклюжей, руки не слушались, ноги заплетались, и она злилась на себя. Но потом её тело вспомнило то, что забыл разум. Мы кружились, и я чувствовал её дыхание, её пульс, её страх, который постепенно сменялся доверием.

— Это твоя сила, Алиса, — сказал я. — Не моя. Не Купалы. Твоя.

И тогда я рассказал ей про Веду. Про то, как любил, как был предан, как стал демоном. Я рассказывал, и слова шли откуда-то из глубины, из того места, где я прятал боль пятьсот лет.

Я плакал. Впервые за пятьсот лет. Слёзы текли по моим щекам, падали на светящуюся траву, и я не вытирал их. Не прятал. Она обняла меня, и я почувствовал, как её сердце бьётся в унисон с моим.

— Ты не дурак, — сказала она. — Ты просто любил. Это не стыдно.

Никто никогда не говорил мне таких слов.

А потом настала седьмая ночь. Лысая гора. Я стоял на коленях и смотрел, как Купала щёлкает пальцами. Я видел, как уходит её любовь. Как её глаза становятся пустыми, как у куклы, как стеклянными. Я слышал, как бьётся её сердце — ровно, холодно, как метроном. Я чувствовал, как внутри у меня разрывается что-то, что только начало жить.

— Я люблю тебя, — сказала она. А потом добавила: — Поздравляю. Ты свободен.

Она не чувствовала. Я знал. Но я чувствовал за двоих.

Моё сердце, которого не должно было быть, забилось. Купала снял проклятие, и в груди, там, где раньше был только пепел, появился огонь. Маленький, слабый, но живой. Я понял: даже если она никогда не оттает, даже если навсегда останется пустой, я буду любить её за двоих.

После той ночи я устроился курьером. Мне нужны были деньги, а больше я ничего не умел. Демоном быть проще — щёлкнул пальцами, и всё готово. А тут — велосипед, навигатор, который вечно врёт, заказы, которые путаются, и время, которое неумолимо тикает.

Самые страшные монстры — не те, что в Нави. Не водяные, не лешие, не даже Купала с его укулеле. Самые страшные монстры — это бабки, которые не открывают дверь и заставляют ждать. Я пятьсот лет не боялся ничего, а тут — пенсионерка с клюкой, которая смотрит на меня из-за цепочки и говорит: «Молодой человек, вы почему такой бледный? Недоедаете? Держите пирожок». Я брал пирожок, ехал дальше и думал: «Алиса бы посмеялась». Но Алиса не смеялась. Она была пустой.

Однажды Марфа позвала меня в подвал. Я спустился по скрипучим ступеням, пробираясь между пучками сушёных трав, пахнущих полынью и мятой, между банками с настойками, которые пузырились на полках. Она сидела за столом, вязала что-то маленькое, серое, из мягкой шерсти.

— Это для кого? — спросил я, садясь на табуретку.

— Для твоей двойни, — ответила она, не поднимая головы. Спицы мелькали в её руках с удивительной скоростью. — Мальчик и девочка. Я вижу.

— Мы не планируем детей.

— Они сами спланируются.

Я хотел возразить, но она протянула мне носок. Шерсть была мягкой, тёплой, пахла деревом и овцой.

— Ты веришь в судьбу? — спросил я.

— Я кикимора, — ответила она, снимая очки. — Я не верю. Я знаю.

А потом случилась авария. Я лежал на асфальте, смотрел на серое небо и чувствовал, как кровь течёт по лицу, как болит грудь при каждом вдохе. Она сидела рядом на коленях, трясла меня за плечо и кричала так, что уши закладывало:

— Не смей умирать! Ты меня слышишь? Я люблю тебя!

Я услышал. Не ушами — сердцем. Она чувствовала. Она снова была живой.

Я закрыл глаза и улыбнулся.

Свадьба. Она шла ко мне по коридору, и я не мог дышать. Платье было простым — белым, как её ожог. Волосы распущены, в них — живые цветы, которые дала Марфа. Она улыбалась. Не той улыбкой, которую я видел в первые дни — нервной, злой, защитной. А настоящей, открытой, счастливой.

— Ты красивая, — сказал я.

— Ты красивее, — ответила.

Я надел ей кольцо. Она мне. Регистраторша сказала: «Объявляю вас мужем и женой». Я поцеловал её. Нежно, как в Нави. И почувствовал, как её губы улыбаются.

Когда Марфа сказала, что будет двойня, я не поверил. Алиса не поверила тоже. Мы думали — кикимора врёт, придумывает, чтобы нас развлечь. Но она не соврала. Через месяц после свадьбы Алиса пришла с УЗИ и сказала: «Двое. Мальчик и девочка».

Я сел на диван. Кощей запрыгнул на колени, уставился на меня зелёными глазами.

— Ты будешь отцом, — сказала она.

— Я боюсь.

— Чего?

— Что не справлюсь. Что они будут бояться меня. Что я не смогу их защитить.

— Ты защитил меня, — она взяла меня за подбородок, повернула к себе. — Защитишь и их.

Я поверил. Потому что она — Алиса. А я — Яр. И эта связь крепче любого божественного запрета, который пытались на нас наложить.

Я, Огненный Змей, княжеский дружинник, проклятый богом, скитавшийся пятьсот лет по границе между жизнью и смертью, — я счастлив. Потому что она брызнула в меня перцовым баллончиком. Потому что не убежала. Потому что вернулась.

И это лучший день в моей жизни.

Каждый день — лучший.