Глава 25. Эпилог второй. Через год в Купальскую ночь

В ночь на седьмое июля, в половине одиннадцатого, луна висела над Лысой горой как жёлтая монета, брошенная в чёрное бархатное небо. Костёр в центре поляны горел ровно, без ветра, и дым от него поднимался не столбом, а струился в стороны, обволакивая стволы сосен, будто кто-то невидимый раздувал его плавными взмахами крыльев. Воздух был тяжёлым от смеси запахов: полынь, зверобой, мокрый мох, нагретая за день хвоя и сладковатый дым от трав, которые Марфа набросала в огонь.

В левой руке держу то самое зеркало — старое, мутноватое, без оправы. Лена когда-то сняла её отвёрткой, и теперь овальное стекло с зазубренными краями лежит в ладони, холодное, царапающее кожу. Оно больше не ведёт в Навь, не манит в пограничье, не отражает чужих лиц. Просто зеркало. Как память. Как напоминание о том, с чего всё начиналось.

Сижу на старом пне — не на том, где когда-то стояло зеркало, тот давно сгнил и рассыпался в труху. Вместо него леший приволок новый, из корня старого дуба, и Марфа вырезала на нём руны. Пень широкий, плоский, на него можно положить локти, не боясь посадить занозу. Кладу на него руки, сжимаю пальцы и смотрю, как угли переливаются от алого к синему. Плед на плечах не тот, что в прошлом году. Марфа связала новый — из козьего пуха, мягкий, почти невесомый, но тёплый, как печка. Пахнет мылом и можжевельником.

Живот мешает сидеть прямо, то и дело меняю позу, приваливаясь то к правому боку, то к левому. Двойня внутри не спит. Один толкается локтем в ребро — резко, как его отец, когда сердится. Второй — пяткой в мочевой пузырь, плавно, будто танцует. Уже привыкла и почти не обращаю внимания.

— Шевелятся? — спрашивает Яр. Он сидит на траве у ног, скрестив ноги по-турецки. На нём тот самый вязаный свитер — кривой, с длинным рукавом, который связала в больнице, когда он лежал после аварии. За год свитер растянулся и теперь висит мешком.

— Один играет в футбол, второй — в бокс, — отвечаю. — Ничья.

— Как их различать?

— По движениям. Этот — резкий, тот — плавный. Как их отец.

— Я не плавный, — возражает он.

— Ты неуклюжий. Это другое.

Он хочет ответить, но в кустах шиповника, которые разрослись по краям поляны в два человеческих роста, шуршит. Кощей вылезает из зарослей с мышиным хвостом в зубах, смотрит на нас, потом на небо, потом бросает добычу и принимается умываться. Яр смеётся.

— Он никогда не доедает, — замечает он.

— Он приносит подарки. Как кот.

— Как кикимора, — поправляю. — Марфа его научила.

В подтверждение слов из леса выходит Марфа. На ней новый платок — ярко-малиновый, с кистями, и она явно при параде. За ней, кряхтя, идёт леший, опираясь на клюку из берёзы. Он несёт охапку сухих веток.

— Грибы собирали? — спрашивает Яр.

— Травы, — отвечает Марфа, садясь на пенёк, который притащил для неё домовой. — Полынь кончилась, а без неё обряд не тот.

— А леший зачем?

— Он мне нужен, чтобы ветки держать, — она строго смотрит на Яра. — Не лезь не в своё дело.

Леший молча кладёт ветки в костёр, садится рядом с Марфой и протягивает ей флягу.

— Квас? — спрашивает она.

— Морс, — отвечает он. — Брусничный. От давления.

— У тебя давление?

— У меня радикулит. А давление — у водяного.

— Так ты водяному и передай.

Леший вздыхает и убирает флягу обратно в карман.

В одиннадцатом часу Марфа встаёт и объявляет: — Начинаем. Купала уже здесь. Чую.

— Я тоже, — добавляет леший. — За берёзой стоит, на нас смотрит.

Оглядываюсь. За берёзой, у самой опушки, маячит тень — высокая, тонкая, с венком из огненных цветов. Но когда хочу рассмотреть, тень пропадает. Только лёгкий холодок пробегает по спине — не страшный, а знакомый, как старый друг, которого не ждала, но не боишься.

— Он не вмешивается, — говорит Яр. — Просто наблюдает.

— Как в прошлом году, — вздыхаю.

— Как всегда.

Вокруг поляны, прямо из земли, начинают пробиваться слабые золотистые огоньки. Цветы папоротника — те самые, которые не цветут по-настоящему, но в эту ночь светятся тихим, ровным светом. Они мерцают у корней сосен, на кочках, у пня, на котором сижу. Провожу рукой по одному — лепестки тёплые, как живые, пахнут мёдом.

Марфа протягивает нам по пучку полыни.

— Рассказывайте то, о чём молчали. Каждый по одному. Без обмана.

— Кто первый? — спрашивает Яр.

— Ты, — отвечает Марфа. — Ты должен был начать ещё в прошлый раз, но вы отвлеклись на фейерверк.

Помню тот фейерверк. Лена тогда подожгла куст крапивы, и все три дня чесались. В этот раз она обещает быть осторожнее, но не верю.

Яр откашливается, бросает полынь в костёр.

— В ту ночь, когда ты убежала в такси, я не стал тебя преследовать. Не потому, что не мог — мог. Не потому, что не хотел — хотел. Я остался потому, что испугался.

— Чего? — спрашиваю.

— Что ты закричишь. Что вызовешь полицию. Что я тебя больше никогда не увижу. Я стоял на обочине и смотрел, как твоя машина скрывается за поворотом, и думал: «Если я догоню её, она уедет навсегда. Если не догоню — она вернётся сама».

— Откуда ты знал, что я вернусь?

— Я не знал, — он поворачивается ко мне. — Я надеялся.

— И я вернулась.

— Через три часа. С ожогом на запястье и с лицом, на котором было написано: «Я в бешенстве, но я здесь».

— Я не была в бешенстве, я была в панике.

— Это одно и то же, — он улыбается.

Марфа кивает, подбрасывает в костёр новую ветку.

— Теперь ты, — говорит она мне.

Бросаю свою полынь в огонь. Трава шипит, выпускает сноп искр.

— Когда я вернулась домой в ту ночь, я не спала. Я сидела на кухне, заварила ромашку и залезла в интернет. Я хотела узнать, кто ты такой.

— И что ты нашла? — спрашивает Яр.

— «Огненный змей в славянской мифологии», — морщусь. — Нашла, что он прилетает к тоскующим женщинам, соблазняет их, а потом исчезает. Что от него рождаются дети с чешуёй и хвостами. Что он может оборачиваться драконом и пускать огонь изо рта.

— Изо рта? — Яр поднимает бровь.

— Из разных мест, — качаю головой. — Я думала, ты будешь прилетать ко мне по ночам в виде огненного факела. И что у тебя вместо…

— Алиса, — перебивает он.

— Что?

— Я понял.

— Ты спросил.

Он засмеялся. Марфа и леший переглянулись. Кощей перестал умываться и уставился на нас.

— А оказалось? — спрашивает Яр.

— Оказалось — просто человек, — пожимаю плечами. — С руками, ногами и головой.

— Всё, — говорит Марфа. — Обряд окончен.

— Но я не договорила, — возмущаюсь.

— Главное ты сказала, — она поднимается. — Остальное — лишнее.

В небе полыхает. Сначала думаю — Купала. Потом из леса выбегает Лена с бенгальскими огнями, а за ней Ваня с петардой.

— Сюрприз! — кричит она, спотыкается о корень и падает прямо в заросли крапивы.

— Я же говорила, — говорю Яру.

— Она не слушает.

Лена сидит в крапиве, моргает, вытирает слёзы. Ваня протягивает ей руку, но она отмахивается.

— Не подходи, я в крапиве! — орёт она. — У меня теперь вся нога в волдырях!

— Ты в джинсах, — замечает Яр.

— В дырявых!

Пытаюсь встать, чтобы помочь, но живот мешает, и плюхаюсь обратно на пенёк. Марфа подходит к Лене, вытаскивает её за руку.

— Садись, — говорит она. — Катя сейчас мазь принесёт.

Катя выходит из леса с аптечкой. Детей она оставила с Николаем, но всё равно выглядит уставшей — под глазами круги, волосы собраны в небрежный пучок, на плече висит памперс.

— У тебя памперс, — замечает Лена.

— Я знаю. Я везде их ношу, — Катя открывает аптечку. — Где крапива?

— Вся нога.

Катя достаёт тюбик с зелёной мазью, выдавливает на палец, намазывает Лене джинсы.

— Ты мажешь по ткани, — говорит Лена.

— Магия, — отвечает Катя. — Действует через любую преграду.

— Это не магия, это дурацкая зелёнка.

— Зелёнка тоже действует через ткани. Проверено.

Лена затихает. Смотрю на подруг, на костёр, на Яра, и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое — не жар, не искра, а густое, тягучее, как мёд, как смола, которая держит дерево.

Сидим впятером — я, Яр, Лена, Катя и Марфа. Леший ушёл в лес за грибами, Ваня с Николаем остались в доме сторожить детей и уху.

— Алиса, — Лена поворачивается ко мне. — Ты помнишь, как мы поспорили в баре?

— Помню.

— Ты тогда сказала, что если никто не придёт — я угощаю тебя ужином.

— А если придёт — я угощаю.

— Пришёл он, — Лена кивнула на Яра. — Значит, ты должна ужин.

— Мы не сходили до сих пор.

— Так сходите!

— Мы планируем, — вздыхаю. — Но то УЗИ, то анализы, то дети шевелятся, то Яр поджигает сковородку.

— Я больше не поджигаю, — обижается он.

— Ты поджёг вчера.

— Это был эксперимент.

— Эксперимент с огнём в закрытой кухне.

— Дом не сгорел, — он пожимает плечами.

— Потому что я вовремя заметила.

Катя смеётся.

— Вы как старики, — говорит она. — Ссоритесь из-за быта.

— Мы не ссоримся, — отвечает Яр. — Мы обсуждаем.

— Громко.

— Это темперамент.

Марфа подбрасывает в костёр ветку, и пламя взметается.

Фейерверк отшумел, подруги ушли — Катя кормить детей, Лена лечить крапивные ожоги, Ваня и Николай потащили уху домой. Остаёмся у костра одни. Кощей лежит на краю поляны, свернувшись клубком, и тихо посапывает.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— Ты не ответил на вопрос. Мы так и не сходили в тот ресторан.

— Завтра.

— Завтра у нас УЗИ.

— Тогда послезавтра.

— Послезавтра дождь.

— Откуда ты знаешь?

— Я беременна. Я чувствую погоду поясницей.

— Тогда через неделю.

— А через неделю я, возможно, рожаю.

— Тогда через месяц, — он вздыхает. — Через месяц мы пойдём в ресторан. Даже если придётся везти тебя на такси с двумя младенцами.

— Ты уже говорил.

— Повторюсь.

— Не надо.

Откидываюсь на его плечо. Костёр догорает, угли тлеют красным. Луна поднялась выше, на поляне стало светлее. Смотрю на небо — оно чистое, без единой тучи, и звёзды висят так низко, что кажется, можно дотянуться рукой.

— Знаешь, — закрываю глаза, — я рада, что не развернулась тогда и не ушла.

— А я рад, что ты не попала в меня перцовым в глаз.

— Это была бы справедливость.

— Но ты не попала.

— Значит, судьба.

Он целует в висок. Чувствую, как его губы — сухие, тёплые — касаются кожи, и внутри отзывается что-то, что не имеет названия. Не любовь — она уже была. Не страсть — она прошла. А что-то другое, глубокое, как озеро, на берегу которого стоит наш дом.

— Пойдём домой, — говорю.

— Пойдём.

Пытаюсь встать, но живот мешает. Яр подхватывает под руку, помогает подняться. Кощей просыпается, потягивается, идёт за нами.

В начале второго ночи возвращаемся в наш дом — маленький, деревянный, с резными наличниками, которые Яр вырезал сам. Сосны вокруг стоят чёрными стражами, и только окна светятся жёлтым — Яр оставил фонарь на веранде, чтобы не споткнулась на ступеньках.

Скидываю кроссовки у двери, прохожу в гостиную. Камин ещё не догорел — дрова потрескивают, отбрасывая на стены оранжевые блики. Пахнет деревом, лавандой и сушёными яблоками — Марфа повесила на стену венок.

Плюхаюсь на диван, вытягиваю ноги.

— Устала? — спрашивает он.

— Немного, — глажу живот. — Дети толкаются.

— Они хотят выйти.

— Рано. Им ещё месяц.

— Как скажешь, — он прилегает рядом, кладёт голову на колени. — Они слышат меня?

— Да.

— Слышите? — он говорит громче. — Это ваш папа. Я люблю вас. И вашу маму. Очень.

Дети затихают. Провожу рукой по его волосам — они мягкие, чуть влажные от росы.

— Ты будешь хорошим отцом, — говорю.

— Боюсь.

— Чего?

— Что не справлюсь. Что они будут бояться меня. Что не смогу их защитить.

— Ты защитил меня, — беру его за подбородок, поднимаю голову. — Защитишь и их.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я — Алиса. А ты — Яр. И нас даже боги не разлучали.

— Ты повторяешь мои слова.

— Это хорошие слова.

Он улыбается. Целует в живот.

— Спокойной ночи, мальчик. Спокойной ночи, девочка.

— Спокойной ночи, папа, — говорю.

Утром просыпаюсь от того, что солнце светит в окно, а Кощей сидит на груди и требует завтрак. Яр уже не рядом — слышу, как он гремит посудой на кухне, как напевает что-то под нос. Голос низкий, хрипловатый — он поёт ту самую песню, что в караоке, когда мы только встретились.

Встаю, накидываю халат. Выхожу на веранду. Озеро блестит, утки крякают, где-то в лесу стучит дятел. Вдалеке дымится костёр на Лысой горе — Марфа, наверное, дожигает травы.

Яр ставит передо мной чашку с кофе.

— С корицей, как ты любишь.

— Спасибо.

— И пирожок от Марфы.

— Она прислала?

— Она принесла сама. Сказала, что мы забыли у неё плед.

— И где плед?

— Она его забрала обратно.

— Зачем?

— Сказала, что будет вязать из него носки.

— Из пледа?

— Из ниток.

Откусываю пирожок. Горячо, вкусно, пахнет детством. Смотрю на ожог — он белый, ровный, как кружево. Не пульсирует, не горит. Просто украшение.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— Знаешь, я рада, что не развернулась и не ушла в ту ночь.

— Я тоже.

— Дурацкий был спор.

— Дурацкий.

— И подруги дурацкие.

— И перцовый баллончик дурацкий.

— И ты дурацкий, — улыбаюсь. — Но я люблю тебя.

— Я тебя — больше.

— Не спорь.

— Это не спор. Это факт.

Он целует в лоб. Кощей трётся об ноги, требуя колбасы. Бросаю ему кусочек — ловит на лету.

— Яр, — говорю.

— Мм?

— И никакая это не нечисть. Просто любовь. Ну, с крыльями иногда.

Он засмеялся, и чувствую, как внутри откликнулись — сначала один, потом второй. Толчок в ребро, толчок в живот.

— Они тоже смеются, — говорит он.

— Или брыкаются.

— Или говорят: «Мама, хватит болтать, веди нас завтракать».

— Они не умеют говорить.

— Научатся.

Беру с веранды то самое зеркало — старое, мутноватое, без оправы. Оно уже не ведёт в Навь, не манит в пограничье. Просто стекло. Как память. Как напоминание.

— Ты его взяла, — замечает Яр.

— Хочу показать детям. Когда вырастут.

— Что ты им скажешь?

— Что их мама однажды поспорила с подругами в ночь на Ивана Купала. И выиграла. Выиграла самое главное.

— Не выиграла, — он обнимает. — Нашла.

Смотрю на зеркало. В нём отражается наше отражение — я, с большим животом, и он, с растрёпанными волосами, в кривом свитере. И Кощей, который трётся об ноги. И озеро за спиной.

— Год назад я пришла на Лысую гору одна, — говорю, глядя на своё отражение. — С зеркалом, свечами и дурацкой надеждой. И встретила того, кто сжёг мою броню дотла. И мне не холодно. Мне тепло. Впервые в жизни.

Яр ничего не говорит. Просто прижимает крепче.

За окном светит солнце. Озеро блестит. А в животе шевелятся двое — мальчик и девочка, которым скоро предстоит узнать, что их мама — та ещё идиотка, а их папа — бывший Огненный Змей, который теперь варит кофе по утрам и не жжёт сковородки. Почти.

Улыбаюсь. И закрываю глаза.