Людям доверяй, но колоду приноси свою.

Я наматывала по кухне волнительные круги. Они были сильно ограничены размером помещения. И мебелью. И вообще, взгляни кто на мою траекторию сверху – сказал бы, что это кляксы, а не круги. Жутко кривые, контуженные кляксы-дистрофики…

– Отправь Полыни записку, будь добр, – взмолилась я. – Я ж теперь не успокоюсь.

Дахху перестал резать лимоны к чаю и написал:

«Полынь, пожалуйста, загляните сейчас ко мне в гости, если свободны. Тинави хотела бы обсудить с вами санацию».

С ответом не замедлила прилететь черная глянцевая пташка Ловчего.

Белые буквы на ней гласили:

«Увы, я занят, господин Дахху. Передайте Тинави, что нехорошо читать чужую переписку».

«Тинави говорит, что нехорошо безропотно идти на заклание. Санация лишит вас теневых способностей».

«Уточните у Тинави: она решила сменить профиль и стать Мастером Очевидности? Если так, пусть предупредит: я не буду зря назначать ей новую встречу с Улиусом. Он, кстати, крайне расстроен сегодняшним инцидентом».

Следующая наша ташени была написана уже другим почерком. Быстрым, острым и хронически заваливающимся налево. Моим.

«Так, Полынь, а ну не переводи тему! Дуй сюда, дурачина, будем думать, как тебя спасать!»

Ответа не последовало. Хотя ждали мы долго.

Наверное, я переборщила с «дурачиной». Вечно со мной так – схожусь с кем-то близко и сразу теряю чувство такта. Будто меня в любом случае примут и поймут, такую распрекрасную. Что, увы, является скорее исключением, чем правилом – даже в самых теплых отношениях.

– Ты бы с ним повежливее. – Дахху как мои мысли прочитал. – Все-таки твой куратор, и вообще… Мужское достоинство, понимаешь?

– Но ведь надо что-то делать.

– А кто тебе сказал, что это твоя забота? – Дахху сел за стол, хитро сплел пальцы в заклятье, и лимонная долька с плеском шлепнулась в мою чашку. – Или что без тебя не разберутся?

Я замешкалась.

– Более того, – продолжал энциклопедист, подперев щеку рукой, – почему ты считаешь, что потеря запредельных умений – это трагедия?

– Потому что Полынь без татуировки – это не Полынь.

– А кто?

Я обрисовала рукой какую-то смутную, невнятную фигуру в воздухе. Пожала плечами. Как бы объяснить…

– Не факт, что твои суждения о том, что хорошо для господина Внемлющего, совпадают с его собственными суждениями, – укорил меня Дахху. – Возможно, ты зря рвешься в бой. К тому же далеко не все любят, когда о них пекутся. Многим от этого становится душно, как считаешь?

– Дахху, ты что, в лазаретный отдел Легких Мыслей устроился? Что за сеанс психотерапии? Ты еще свечу зажги и благовониями попшикай, – смутилась я и, скрестив руки, откинулась на спинку стула.

Друг сконфуженно улыбнулся, поправил выбившиеся из-под шапки волосы. Они от влажности завивались вопросительными знаками.

– Ладно, прах с ним, с Полынью! У меня еще одна тема для обсуждения есть, – решительно заявила я. И протянула Смеющемуся руку.

Он удивился.

– Будешь ее жать? – спросила я. – Или боишься вируса?

Дахху вздрогнул.

Я рассказала ему об утренней встрече с мастером Улиусом. Друг слушал меня очень внимательно. В отличие от Полыни, он не попрекнул меня ни единым словом, не закатил глаза, не стал выспрашивать на тему потенциальных галлюцинаций.

Потом Дахху задал несколько уточняющих вопросов, поднялся и со вздохом направился прочь из пещеры, на ходу слегка качая головой, будто самому себе не веря.

– Эй! – возмутилась я. – Ты куда? А прокомментировать?

– Ты все узнаешь, когда я вернусь. – Дахху благоразумно прихватил зонтик. – Обязательно дождись меня, ладно? Я приведу еще одного свидетеля заражения.

– О. Ну ладно. А твой уход не затянется? – Я напряглась.

Пепел его знает: Дахху все-таки жил с Карлом какое-то время, не дай небо поднабрался от того временной гигантомании!

– Мне нужно несколько часов, – прикинул Смеющийся и схватился за карман, совсем как гоблин Чичко. – Пещера в твоем распоряжении, не скучай, пожалуйста.

Я послушалась и не скучала, ох как не скучала, выпотрошив за это время все медицинские справочники, которые нашла у Дахху. Благо их оказалось много. То, что мне удалось выяснить о «санации», отнюдь не вдохновляло.

Полынь и впрямь собирались лишить Умений. Навсегда.

Я голову сломала, пытаясь понять, как такое технически возможно. Ведь магия Ходящих по сути похожа на Карлову, дружественную магию… Но разве можно вытравить благорасположение энергии унни? И вообще, если задуматься о Теневом департаменте – как у них работает колдовство?

Я не помню, чтобы Полынь пытался найти у себя в душе пресловутую гармонию перед тем, как Прыгнуть или Поблекнуть. Яростью он тоже не пылал – это чисто мой грешок.

Так каким образом татуировка Глазницы запускает «божественное» волшебство? И почему дает такой ограниченный список возможностей?

Я никогда не была сильна в теории магии, да и не планировала развиваться в этой сфере, но нескольких часов наедине с собой, под аккомпанемент грозы и волчьего храпа, хватило на широкий мысленный ассортимент.

…И почему же я раньше не сообразила, что Сайнор так просто не позволит бывшему Ходящему жить и процветать в его столице? Полынь – проблемный парень, такого в свиту не возьмешь. А Ходящий-без-поводка – опасно!

Не успела я окончательно добить себя страданиями на тему грядущего потрошения Внемлющего – в дверь постучались.

* * *

На пороге пещеры стояла Кадия во всей своей мокрой красе.

Грохнув перевязь с мечом на пол, стражница со скрежетом потянулась в форменных доспехах и радостно возопила:

– О, и ты тут?!

– Только я тут, – педантично уточнила я. – Дахху ушел.

– Ну дает! А сам меня в гости позвал. Говорит: общую вечеринку опять переносим, но ты приходи ко мне, пожалуйста, да волшебную рубаху из Рамблы возьми. Что, нас ждут пижамные посиделки?

И Кадия, не переставая беззаботно болтать, почапала на кухню. Прямо в сапогах. С одной стороны, ее можно понять – их пока расшнуруешь, состаришься. С другой – все равно свинство. Заколдованный веник непременно охнул бы, если б Дахху наделил его голосом. А так – просто кинулся размазывать грязь по полу, усугубляя и без того нечистую ситуацию.

– Кстати, душа моя! У тебя что, нервишки шалят? – весело спросила Кад.

– С чего ты взяла?

– Дахху на свою ташени прицепил вот это, – и подруга метнула мне через кухню несколько спресованных таблеток пустырника. – Я подумала, это тебе.

Пока я разглядывала успокоительное, Кадия по-свойски распахнула шкаф со сладостями, вытянула оттуда пакет печенья и с размаху плюхнулась на стул.

Подруга доверительно сообщила:

– А ко мне сейчас Полынь заходил.

Я не поверила своим ушам:

– Это по какому поводу?

– В смысле?! Я красивая, он разборчивый – этого мало?

Кадия насладилась произведенным эффектом и заржала, как конь.

– Шучу, конечно. Ловчий просил, чтобы я напомнила ему кое-что из придворного этикета. – Кадия аппетитно захрустела ржаными крекерами.

Вообще-то Дахху покупает их для Снежка, но я не стала говорить об этом стражнице. Ничего-ничего. Считай, она получила по заслугам. И за шуточки, и за то, что мокрые следы на полу выглядели ужасно. Я обмотала ретивый веник тряпкой, выуженной из-под раковины (дабы его усилия не были столь бесплодны), и села напротив Кад, положив подбородок на кулаки:

– Но зачем?

Кадия развела руками:

– Он идет на прием. После «урока» мы отправились покупать ему вечерний костюм.

– И куда же?

– В Сапфировый переулок. Там, конечно, в основном ателье, но Полынь напрочь отказался ждать, пока сошьют, – ему уже к вечеру надо приодеться. Так что пришлось довольствоваться магазинами готового платья.

– Да нет, куда он идет? На какой прием?

Кадия вдруг почувствовала неладное. Распрямила смятую упаковку крекеров, прочитала название и, скривившись, кинула их обратно в шкаф.

Потом подруга повернулась ко мне:

– Не знаю. А что?

– Да просто… – протянула я озадаченно.

Как-то странно, что в последний вечер перед санацией куратор не колдует до одурения и не ищет возможный выход. А вместо этого идет за покупками под ручку с моей блондинистой бестией. Нет, он всегда был шмоточником – чего только стоят эти вечные реверансы по поводу собственной хламиды: как бы не запачкать, как бы не помять, и неважно, что ты в эпицентре магической битвы! Но… Вечерний костюм? Этикет? Прием?

В дверь снова постучали.

Мои брови взметнулись вверх. Да елы-палы, с каких пор пещера Дахху столь популярна? Придется переписать входную табличку: превратить «убежище поэта» в «притон экстравертов».

Ворча, я прошаркала ко входу в слишком больших для меня тапках Смеющегося (они жуть какие уютные, овечьи, но только больше, чем надо, размеров эдак на пять).

– Здравствуйте! – расплылся в улыбке курьер за дверью. Серая мантия, широкополая шляпа, унылый ослик с пухлыми седельными сумками. Грустные глаза животинки зажглись алчным огнем, когда ослик узрел нежно-сиреневый вьюн, оплетающий крылечко Дахху.

– Добрый вечер! – улыбнулась я.

У юноши на груди была фирменная нашивка: острые готические буквы, складывающиеся в название «Вострушка».

– Примите-распишитесь! – Газетчик бодро подсунул мне какой-то сверток.

– Я не хозяйка. Ничего страшного?

– Страшнее вернуться к начальству, не отдав пакет! – поделился юнец. И доверительно добавил: – Убьют.

Такой судьбы для него я совсем не хотела! Я забрала свёрток, и освобожденный от ноши газетчик тотчас начал беспорядочную борьбу с осликом, который уже вцепился во вьюн. Бедное растение неумолимо гибло во чреве зверюги.

Я вернулась на кухню. Кадия с любопытством вытянула голову:

– Это что?

Она уже успела надыбать откуда-то пачку миниатюрных пирожных и теперь закидывала их поштучно в рот, как семечки. Во дает, а.

– Что-то для Дахху. – Я шлепнула посылку на стол.

– А что именно? Из «Вострушки»?! Давай посмотрим? – Кадия сощурилась. – Вдруг там что-то плохое!

Я невольно рассмеялась знакомому энтузиазму.

– Если честно, я сегодня уже залезала в корреспонденцию одного… важного мне человека. Следовала этой же логике. И да, там гипотеза подтвердилась. Но дальше – тупик! Резюмируя, опыт мне не понравился. Так что карьеру Мастера Подглядывающего я завершила, и тебе ее не советую!

– Что, хозяин письма возмутился?..

– Не, собственная совесть.

– А. Ну у меня ее нет!

И Кадия принялась деловито разрывать оберточную бумагу. Несколько секунд спустя стражница издала почти предсмертный хрип:

– Дахху – новый владелец «Вострушки»?!

Я подавилась, что уже само по себе подвиг, учитывая, что во рту у меня было пусто.

– Это дарственная! Здесь написано, что за оказанные услуги по освобождению… – подруга обалдело шарила глазами по бумагам, и челюсть ее опускалась все ниже и ниже. – ГРЕК ТВОЮ НАЛЕВО, ДРЫГНУТЫЙ ТЫ ХОВЕР, ЧТО?!

Тогда я так и не узнала «что», к моему величайшему сожалению.

Потому что входная дверь в пещеру вновь стала объектом навязчивого внимания посетителей. В этот раз они хотя бы не стучались, вынуждая меня почем зря подыматься со стула. Что, впрочем, сложно назвать плюсом, учитывая, что дверь открылась и…

…И на пороге очутился собственной персоной Анте Давьер – шолоховский маньяк, темная ипостась хранителя Теннета и неудавшийся возлюбленный Кадии.

* * *

Убийца.

Убийца в доме.

Время застыло. Вошедший стоял на пороге недвижно: взгляд прямой, правая рука замерла на дверной ручке. Мне вспомнилось, как эта самая рука втыкала нож в горло Дахху. Замахивалась мечом надо мной. Резала иноземцев.

Я смотрела на маньяка и чувствовала, как кровь все сильнее пульсирует в висках.

– Не поздороваетесь, дамы? – Убийца разомкнул губы и покровительственно улыбнулся уголком рта. Одновременно он отпустил дверь – замок металлически лязгнул – и опустил руку к бедру – будто к ножнам.

Ой, зря.

Зря-зря-зря.

Внутри у меня что-то хлопнуло, рассыпалось каскадом алых искр. Глаза заволокло бордовой пеленой, и, не успев понять, что происходит, я выбросила руку вперед, будто желая вытолкнуть Анте прочь из пещеры.

Ненависть душной волной поднялась из подреберья, и, мне казалось, меня больше не существует – есть лишь обжигающая сила, оскорбленная тем, что падший на свободе.

Эффект превзошел все мои ожидания.

Искрящийся шар фиолетовой энергии слетел с моих пальцев и, раскрывшись сферой, полетел на врага. По-хорошему, тут бы Анте и откинуть ласты.

Но навстречу сфере прыгнуло другое заклятье. Пронзительно-голубой, цвета высокого апрельского неба щит росчерком пера выстроился в прихожей. Благородная и неуместная синева полыхнула от обувной тумбочки и до вешалки.

Шар столкнулся с щитом и расплескался скворчащим лиловым цветом. В пещере будто разорвался фейерверк.

Но мое заклятие не погасло. Как и синий щит, ему противостоящий. Всполохи лиловой энергии, шипя, ползли вдоль синевы – надеялись на брешь. Щит держался, отплевываясь краской…

Две магических волны разделили пещеру пополам. Намертво сцепившись, они переливались в центре прихожей, как северное сияние.

Там в далеком дверном проеме стоял Дахху, автор щита. Он гнулся, будто ясеневый лист, не переставая бормотать на стародольном. Кровь капала из его левой ноздри.

– Тинави, – прохрипел друг. – Остановись.

– Я не могу. Это уже не я.

Я и впрямь не могла. Энергия мироздания раскаленным потоком вырывалась из самого сердца, и, пусть я и опустила руки, лиловая сфера продолжала давить на щит Смеющегося и беспрестанно выкачивала из меня что-то глубокое, что-то равнодушное, такое сильное – и страшное одновременно.

Я отступила назад, с ужасом глядя на дело рук своих. Пещера плавилась по углам. Кровь из носа Дахху уже лилась рекой, пачкая шарф и свитер. Анте Давьер, стоявший подле друга, не шевелился, напряженно глядя вперед.

– Да вы совсем охренели!! – рявкнула у меня за спиной Кадия и вдруг как-то странно нажала мне на шею пальцами в амарантовой перчатке.

Я рухнула как подкошенная. До того, как потерять сознание, я успела увидеть, что оба заклинания тухнут, пеплом оседая на пол. В воцарившейся тишине на мои ноги победно заполз магический веник и с энергичными «вшух-вшух» начал сдирать с меня Дахховы тапки.

Ибо в доме должен быть порядок.

* * *

– Небеса-хранители, я не ожидал, что ты нападешь вот так сразу! И что потеряешь контроль над чарами! – Смеющийся нервно ходил из угла в угол, и его руки все туже сплетались на груди. Моряки, мастера хитрых узлов, позавидовали бы. – Просто Анте и есть мой свидетель по вирусу!

Я покосилась на Анте Давьера, который в позе грифа-падальщика свернулся за дальним концом кухонного стола.

Тюрьма маньяка ничуть не попортила, что отнюдь не добавляло мне сочувствия. Короткие волосы отливали грифельным цветом. Льдисто-серые глаза мигали редко, как у ящерицы, а волевой подбородок торчал непокоренным фронтиром. Даже в ночнушке из Рамблы Давьер выглядел на все сто. Хренов любимец публики. Прахов герой женских грез.

Ночнушку, кстати, на него надели, пока я была в отключке. Волшебная подводная рубаха играла роль веревок, или кандалов, или какой еще угодно «сдерживающей силы».

Что интересно, самого Дахху присутствие Анте не смущало: друг был готов пригласить его в гости просто так. Но, пораскинув мозгами, энциклопедист решил, что нам с Кадией будет спокойнее, если падший хранитель на время беседы окажется «в некоторой степени обездвижен».

Жаль, что при таких светлых идеях Дахху не додумался войти в пещеру первым.

Не пусти он маньяка вперед (сам лекарь затормозил на крыльце, ужасаясь состоянию вьюна после встречи с осликом), в пещере сейчас бы не пахло паленым, шарф Дахху не полоскался бы в раковине в попытках оттереться от крови, а на голове моей не набухала шишка от удара о тумбочку.

– Ты прости, что я тебя так вырубила, – буркнула Кадия после того, как привела меня в чувство серией пощечин. – Первое правило чрезвычайника: отключи сознание колдуна, если он ведет себя непотребно. И магия тогда сама рассыплется.

– К тебе у меня претензий нет, – мрачно кивнула я.

После этого Кад, непривычно тихая, ушла в главный зал пещеры. Она свернулась калачиком на матрасе и молча смотрела на нас оттуда. Вынутый из ножен меч подруга положила перед собой. Несла дозор.

С Дахху она не разговаривала. С маньяком – тем более.

Сам Анте тоже не проронил ни слова. И правильно сделал – ведь его первая и единственная реплика чуть нас всех не убила… (Вы же помните, что я великий мастер перекидывать ответственность?)

Итак, Кадия молчала. Я молчала. Анте молчал. Дахху, запинаясь, рассказывал.

Как выяснилось, наш верный друг на постоянной основе общался с маньяком в тюрьме. С самого момента выхода из комы.

Потому что Дахху, мол, очень хотелось обсудить с кем-то истории, которые ему рассказали бокки-с-фонарями. Это были важные, до пепла важные истории – по мнению Дахху. И хранитель Теннет, пусть даже падший, лучше всего подходил на роль собеседника…

Стража безропотно пускала Смеющегося в Гластер-Кох – по лекарскому удостоверению. Дахху часами просиживал в карцере маньяка.

– У нас были очень интересные беседы. – Друг опустил глаза и мыском ноги попробовал поковырять каменный пол.

Интересные, блин!

Постепенно философско-историческое общение этих двух вылилось в то, что Дахху втянули в масштабную операцию по освобождению маньяка из тюрьмы. Друг долго сомневался, но в итоге встал на сторону гоблинов коблинау – именно они придумывали, как законно вытащить своего «эйда», то есть, по-шолоховски, Хозяина.

Ведь магические твари Лайонассы неровно дышат к определенным хранителям. Так, крусты обожали Карла; рыбы – Авену; гоблины – Теннета…

– То есть коблинау ради маньяка решили выдать местоположение новых золотых приисков. Но это должен был быть не подарок, а сделка с Казначейством. И сделку они заключить не могли, не будучи гражданами королевства. А ты взял и помог им на финальном этапе. Прибыль идет государству при полном давьеровом покрытии всех расходов на добычу – и тюремный срок маньяка волшебным образом превращается в условный. Так? – Я попыталась подвести итоги.

– Да, – кивнул Смеющийся. – Деньги правят миром, увы.

– Кстати, о деньгах. Зачем тебе все это, а, Дахху? Неужели только ради того, чтобы получить в свое распоряжение «Вострушку»? – Я обвиняюще потрясла дарственной на газету.

Смеющийся вспыхнул:

– Конечно, нет! Как ты могла так подумать!

– Передача «Вострушки» в руки господина Дахху не обговаривалась. Это исключительно мое решение, – вдруг встрял Анте.

Я проигнорировала преступника и, поставив локти на стол, наклонилась вперед:

– Тогда зачем?

– Но я же сказал, Анте – свидетель по вирусу…

– Мы могли бы сами к нему в Гластер-Кох наведаться, если дело только в этом.

Дахху занервничал, опустил взгляд, вцепился руками в деревянную спинку стула. Пробормотал еле слышно, так, что мне пришлось повернуться в его сторону здоровым ухом:

– Еще Анте нужен, чтобы восстановить одну старую несправедливость… Я не справлюсь без него… Это не срочно… Но это важно с точки зрения равновесия Вселенной.

– С каких пор равновесие Вселенной находится в твоей юрисдикции?! – взвыла я.

Кадия на матрасе громко, драматично захохотала. Потом застонала, закрыв лицо руками. Мы все обернулись к ней, но она больше не подавала признаков интереса к беседе.

– Сейчас в приоритете то рукопожатие, – снова влез Анте Давьер.

Я свирепо посмотрела на него. Рамбловская рубаха надежно приковала маньяка к стулу.

– Касание мастера Улиуса. Вам не привиделось.

– Что именно?

– Ничего не привиделось, – отрезал Анте. – Пустота проникает в Шолох.

Я позволила Дахху налить себе еще немного ромашкового чая.

На улице громыхало – гроза никак не желала покидать королевство… В круглые окошки пещеры хлестал неуемный, любопытный дождь. Пахло сырой листвой, озоном, глиной, чуть-чуть – сладковатым парфюмом Кад. Светильники с осомой мерцали по углам пещеры. В любой другой ситуации это была бы уютнейшая из сцен, но сегодня… Сегодня слишком много проблем просыпалось на королевство.

– Что такое Пустота? – спросила я.

Пока маньяк собирался с мыслями, Кад поднялась с матраса.

Мчащаяся рывком засунула меч в ножны, обернулась ко мне:

– Пардон, но это выше моих сил. Напиши, когда ушлепок вернется в тюрьму, а этот, – кивок в сторону Дахху, – отрастит себе немного критичности.

И Кадия вышла из пещеры.

Бархатная ночь, укрывшая город, мгновенно поглотила поникшую фигуру подруги. Я подскочила, но Дахху удержал меня, цепко схватив за запястье: «Пустота сейчас важнее», – по губам прочитала я.

Правда?

Важнее дружбы?

Да что с тобой стало, милый?

Но Кадия уже ушла, Дахху – взглядом – умолял остаться, а слово «пустота» отдавалось во мне – или в унни? – такой странной слабостью, что у меня не было никаких сил противиться…

Наверное, так и теряют человечность. Единожды коснувшись судеб мира, откидывают все – пустое, якобы не важное, то бишь бренное, короткое, поверхностное и стоящее разве что серебряной монеты поутру.

– Что такое Пустота? – Я повторила свой вопрос.

Лекарь и убийца переглянулись. Маньяк заговорил:

– Иномирное существо, межзвездный охотник, который ползет по мирам, как вирус. Пустота захватывает тела людей так, что они постепенно теряют себя.

Я тяжело сглотнула, представив добродушное рыжебородое лицо Мастера Улиуса:

– Что именно происходит с зараженными?

Анте задумался:

– Точно не знаю. Я видел ее лишь однажды, в лабораторных условиях. Но ученый тогда прекратил эксперимент, решив не доводить его до конца. Результат не был получен. Возможно, мы скоро его увидим – на ваших согражданах… Зараза уже не первый день в Шолохе. Во вторник одна из Пустот попробовала захватить меня в тюрьме, когда охранник коснулся меня, передавая ту мешанину, которую они величают обедом.

Я тут же потребовала подробного отчета об ощущениях. Увы и ах, он полностью соответствовал моему.

– Почему люди не отдергивают руку, если понимают, что в них лезет Пустота? – спросила я.

– А люди и не отдергивают. Только мы с вами отдергиваем, Тинави. Те, кто не колдует классическим образом. Унни защищает нас.

Дахху сел напротив и под тяжелым взглядом маньяка буркнул:

– Я Анте поэтому не верил. Он меня уже несколько дней уговаривал вытащить его, чтобы начать борьбу с вирусом. Но сложно поверить в то, чего сам не видишь. Поэтому я сомневался. Твой рассказ переменил мое решение. К тому же… Знаешь, Анте не так плох. У нас было время пообщаться. О многом. У него добрые намерения. Не говоря уже об упомянутом мною равновесии…

Я покачала головой.

– Дахху, вот скажи мне, пожалуйста, как ты – физически – можешь смириться с тем, что на твоей кухне сидит человек, пытавшийся тебя убить? – поинтересовалась я.

Друг скромно кашлянул:

– Ты тоже пыталась меня убить. Полчаса назад.

– Да не тебя же! – Я ахнула, сраженная его ответом.

Маньяк хмыкнул:

– Он прав: глагол, в котором суть, один и тот же.

Дурдом.

Поразмыслив, Дахху протянул:

– Тинави, я бы хотел показать тебе тот сон, из-за которого я решился на общение с Анте. Возможно, после него ты тоже смиришься с его присутствием на кухне… И поймешь, что я имею в виду, говоря о равновесии Вселенной. Мы восстановим его. И вместе одолеем Пустоту.

– И станем лучшими друзьями, и съедемся, и будем жить долго и счастливо, – язвительно продолжила я.

Дахху на мгновение задумался. Потом сразу же обиженно надулся. Отмахнулся, закрыл глаза и что-то заунывно запел, раскачиваясь на стуле, как маятник, взад и вперед. Я невольно напряглась. От сегодняшнего дня можно ждать что угодно.

А Дахху все пел и пел… И вот в приоткрытое окошко, под очередной раскат грома, в пещеру вползли две тонкие струйки черного дыма. На кухне они на секунду растерялись, будто выбирая, как быть, но тут песнь Дахху достигла высокой диссонантной ноты – и струйки, решившись, поплыли одна ко мне, другая к Анте Давьеру.

– Снова бокки?

– Да. Я узнал все от них. Будем действовать по канону. – Дахху с энтузиазмом закивал.

По его щелчку один бокки нагло, по-свойски залез мне в ноздрю.

Я передернулась от омерзения:

– Ты бы хоть разрешения спросил! Что за пытки по расписанию?

– Прости, я забыл, что это может быть неприятно, – стушевался друг. – Свяжите их сознания друг с другом, – попросил он ту прохладную сущность, что, как на волнах, покачивалась внутри меня. Такая же мерцала далеким огоньком в серых глазах смирного маньяка.

И без того изменившаяся колористика мира окончательно уползла во флюоресцентное сумасшествие. Бокки, казалось, дергает за невидимые рычажки мозга, настраивая мое восприятие, как ему удобно.

– Покажите 1147 год, побережье Шепчущего моря, – уточнил Дахху. – Объедините свои воспоминания с памятью Анте, чтобы получилась полная картина. Пусть Тинави узнает две вещи: во-первых, историю хранителя, а во-вторых, конкретную причину, по которой драконы сожгли срединников.

Услышав последнюю фразу, я опешила.

Значит, прав был Мелисандр Кес? Имелась последняя капля?..

– Дахху, а может, по одной истории зараз все-таки? – взмолилась я.

Друг с укором обернулся:

– Ты мне доверяешь?

– Да я уже что-то не увере…

Я не договорила: внутри будто повеяло холодком.

Вселенная закружилась у меня перед глазами. Я уперлась блуждающим взглядом в твердь мраморной столешницы: каменная мебель не подводит, запомните это.

И столешница, повинуясь желанию бокки внутри, раскрылась театральным занавесом, окуная меня, как в патоку, в странную акварельку – то ли сон, то ли греза, то ли ожившее изображение имаграфа…