Его высочество Лиссай стоял у частично заросших мхом развалин старого храма. Принц сжимал в руке кисть для рисования и посматривал то на раскиданные по траве баночки с красками, то на свою незавершенную фреску, занимающую большую часть боковой стены строения.
Он стоял так уже достаточно долго.
Лис изо всех сил пытался убедить себя закончить работу, которую начал еще несколько лет назад – и бросил из-за того безумного круговорота событий, в который тогда превратилась его жизнь.
«Я умру, а эта фреска продолжит жить», – мысленно сказал себе Лиссай.
Нет, как-то не вдохновляет.
«Каждый, кто пройдет здесь, увидит ее, и на сердце у него мгновенно станет теплее».
Хм, тоже мимо.
Ведь здесь почти никто не ходит, кроме пары садовников. Но им, должно быть, эта недоделанная фреска уже так надоела, что они и вовсе предпочли бы ее закрасить. А если она им нравится – то она нравится им именно такой, какая она сейчас. Их души уже просветлели, все, дальше некуда.
«Вселенная не терпит проекты, повисшие в воздухе недоделанными. Она подарила тебе энергию на них – а ты что? Так нельзя. Это нарушает гармонию бытия».
Гармония бытия – это, конечно, важно, но…
Лиссай вздохнул, затем откинул кисть в траву и, потерев глаза руками, неожиданно громко и яростно прорычал:
– Черт возьми, да я просто должен дорисовать ее, чтобы больше не думать об этом!
Пара птичек, сидевших на стене, с испуганным писком сорвалась с места, и вскоре шорох их крыльев и возмущенное чириканье растворились в густых зарослях самой уединенной части дворцового острова.
Как же сложно возвращаться к работам, которые начал давным-давно, считай, в прошлой жизни.
Хотя нет, действительно в прошлой жизни.
Он успел побывать в плену в Хаосе, умереть, возродиться в новом теле, прожить четыре года в чужом мире, мотаясь там между ролями мафиози и любимого пациента психбольницы, прошататься еще по несметному количеству планет и, вернувшись домой, обнаружить, что здесь прошла всего одна неделя и никто даже не заметил его отсутствия.
Ох.
Лис помотал головой.
По лесному счету этой фреске всего три года. Три. Не восемь. Я вполне в состоянии ее завершить. И не перерисовывать с нуля.
Принц, задумчиво барабаня пальцем по губам, прошел вдоль стены туда-сюда, искоса поглядывая на фреску и прикидывая, как лучше ее «добить».
Дорисовать так, как он умеет теперь? Ведь он находил возможность практиковаться в живописи даже во время скитаний, буквально выгрызал ее у своей жестокой, денежно-кровавой повседневности в том огромном городе, который прятался между теплым синим океаном и горячими желтоватыми степями, где блеск и шум высотных центральных улиц контрастировал с мраком и грязью трущоб. Где в порту белоснежные щеголеватые яхты соседствовали с заржавевшими старыми катерами. Где пахло раскаленным металлом и бензином, всевозможными парфюмерными отдушками и рвотой, где каждый второй ходил в темных очках и каждый первый был лицемером. Где в людных местах одиночества было еще больше, чем в заброшенных зданиях, и где, сбежав из больницы, Лиссай около месяца жил на автомобильной свалке, пока его не забрали к себе фальшивомонетчики, восхищенные его магией иллюзий.
Впрочем, «восхищенные» – не то слово. Тех, кем восхищаются, не приковывают к батарее, чтобы они не вздумали сбежать.
Он просто был очень полезным питомцем для картеля, вот и все.
Лиссай помотал головой, выныривая из воспоминаний. Это все уже неважно. Он дома. В Лесном королевстве. Он снова принц и даже больше не сумасшедший.
Итак, фреска.
Надо учитывать, что, если он допишет ее в своем нынешнем стиле, будет видна разница между старой и новой частями.
А дорисовывать, мимикрируя под себя прежнего… Интересно, это вообще возможно? Да и как-то странно делать фигуральный шаг назад в своем развитии.
С другой стороны, можно рассматривать это не как временную деградацию, а как дар ностальгии, прошлому себе – чистому, наивному, мечтательному – тому, кто уже никогда не вернется и по кому нынешний Лиссай, будем честны, иногда тоскует так, что хочется выть и до крови сгрызать костяшки пальцев.
Решено. Постараюсь написать так, как написал бы я прежний.
– Но смогу ли я? – вслух пробормотал Лиссай, пятясь от стены и окидывая ее цепким взором.
– Сможешь что, милый? – вдруг раздался позади него нежный женский голос, хорошо поставленный благодаря лучшим в королевстве преподавателям и большой практике на балах и государственных торжествах.
Ищущий, успевший почувствовать приближение незваной гостьи за пару секунд до ее реплики, обернулся.
– Доброе утро, матушка, – он вежливо поклонился.
Ее величество Аутурни, лесная королева, как всегда, была невозможно хороша. Лилейного цвета платье в традиционном шолоховском стиле, аккуратная диадема на собранных в замысловатую прическу роскошных локонах, туфли, похожие на лепестки роз, – ее красота никогда и никого не могла оставить равнодушным, сколько бы раз ты ее ни видел. И пусть Лиссай был не в силах полноценно разобрать черты ее лица из-за скрывающих их потоков унни, он хорошо помнил, насколько это лицо прекрасно.
Аутурни была легкомысленной, ветреной и, скажем прямо, не самой умной женщиной королевства, но в то же время в ней было кое-что поистине замечательное, что резко выделяло ее среди остальных жителей острова-кургана. А именно: энергия вокруг нее всегда казалась светлой. И эмоции королевы – даже в моменты досады, злости, крайних проявлений женского коварства, зависти, ревности и всего такого прочего – были далеко не такими темными, как у большинства живущих и служащих во дворце.
Лиссай никогда никому не говорил об этом, но он, вообще-то, любил свою мать и даже в некотором смысле гордился тем, что он ее сын.
Хотя, конечно, регулярно шастающие по дворцу фавориты вызывали у него нестерпимое желание закрыть лицо рукой и пробормотать: «Нет-нет, я не из этой семьи, я приемный».
– Я могу тебе чем-то помочь? – Аутурни, раскрыв веер, с интересом смотрела то на младшего сына, то на фреску. Две фрейлины, сопровождавшие ее, стояли поодаль, там, где зеленая тропинка сквозь заросли сирени казалась пятнистой из просеянных деревьями солнечных лучей. – Может, советом?
– У меня все хорошо, благодарю, – Лиссай прижал руку к сердцу. – Просто собираюсь с духом, чтобы дорисовать старую работу.
Аутурни наклонила голову и удивленно заморгала.
– А зачем тебе это делать? – непонимающе спросила она.
Лис вздохнул. Какую бы из причин ей озвучить?
– Просто чувствую, что надо, – наконец произнес он.
– Тебе она настолько нравится? – продолжала любопытничать Аутурни, приближаясь к стене и проводя пальчиком по некоторым элементам рисунка. Фреска изображала игроков в тринап и была напоена светом, словно самый жаркий летний день. – Если не настолько, не мучайся, оставь ее. Когда я заполняю дневник, а потом забываю о нем на несколько дней, то мне уже не хочется возвращаться к нему. Тогда я просто заказываю новый – с воодушевлением, с радостью! Зачем заставлять себя идти назад, если этого можно избежать?
– А что ты делаешь со старыми дневниками? – спросил Лис. – Выбрасываешь?
Аутурни серебристо рассмеялась.
– Нет, конечно, зачем выбрасывать хорошие вещи! Я просто оставляю их лежать на тумбочке возле кровати.
Лиссай двинул бровью.
– А потом?.. Я не помню к-коллекции незаполненных дневников в твоих покоях.
Королева как-то растерялась. Затем неуверенно оглянулась на фрейлин. Лис не помнил, как их зовут, но зато вспомнил кое-что другое: взаимодействие именно этих двух фрейлин было максимально эффективным в плане обеспечения счастливой жизни ее величества.
А именно: одна из фрейлин была спокойная, достаточно суровая и рациональная. А вторая – мечтательная, восторженная, хихикала чаще, чем разговаривала. Первая видела в Аутурни наивную красавицу, за которой только глаз да глаз, а вторая – ролевую модель, за которой хочется повторять.
Вместе они действительно были отличными спутницами для матери Лиссая. Избавляли ее от неприятностей и в то же время поддерживали энтузиазм.
Сейчас та из них, что посуровее, вежливо проговорила:
– Мы уносим старые дневники в специальный ящик в вашей гардеробной, ваше величество, – пауза. – А через полгода уничтожаем их.
Та-да! Казалось, от этих слов гром разорвал ясное синее небо.
– О нет! – Аутурни расширила прекрасные глаза и от волнения стала гораздо активнее махать веером. – Как так?! Мои дневники?
Зачем?!
– Так приказал его величество Сайнор, – фрейлина, привычная к жеманной эмоциональности королевы, не паниковала, хотя Аутурни свободной рукой уже отчаянно хваталась за сердце, а взгляд у нее стал жалобным и умоляющим. – Он сказал, что вы заводите новые дневники трижды в месяц, нет никакого смысла хранить столько бумаги. А с учетом того, какие сведения вы, бывало, в них записываете, это еще и опасно для репутации Дома Ищущих.
– Но почему ты не предупредила меня о его приказе, Наннис?! – в уголках глаз Аутурни уже собирались блестящие слезинки. – Почему я узнаю об этом только сейчас?!
Лис молча протянул матери тканый платок, взятый им для того, чтобы протирать руки от краски, однако пока что безупречно чистый.
– Я предупредила, – Наннис терпеливо поклонилась, вторая фрейлина эхом повторила за ней. – Но это было в то время, пока во дворце жил господин Полынь из Дома Внемлющих, и вы, возможно, не обратили внимания на мои слова, будучи слишком взволнованной всем происходящим.
Лиссай закатил глаза.
Этот Ловчий, о да. Надеюсь, он сейчас икает.
– Ах, господин Полынь… – взгляд Аутурни на мгновение затянулся мечтательной дымкой, но потом она встрепенулась и вскрикнула: – Получается, это месть Сайнора!.. Как он холоден, как он расчетлив! Его удары всегда приходятся в цель!.. Мои дневники!.. Надо срочно пойти к мужу и обговорить случившееся.
– А может, не надо?.. – пробормотала Наннис так тихо, что взбудораженная, как перепелка, королева не услышала – зато услышал Лиссай и мысленно согласился с фрейлиной.
Но если Аутурни зажигалась какой-то идеей, то весь остальной мир переставал для нее существовать. В такие моменты ей, действительно, можно было говорить что угодно – она все беспечно пропускала мимо ушей. Вот и теперь королева напрочь забыла о своем любопытстве насчет фрески сына: все ее помыслы уже были устремлены к тронному залу, где в это время дня обычно находился Сайнор, слегка задолбанный ежедневным непрекращающимся потоком государственных дел.
– Малыш, мне нужно идти, – Аутурни, подхватив подол платья, подбежала к Лиссаю и, встав на цыпочки, клюнула его коротким нежным поцелуем в щеку. – У тебя непременно все получится. Попроси потом слуг занести законченную работу ко мне, я хочу полюбоваться.
«Да как они ее занесут – это же фреска! Ты перед ней стоишь!» – безмолвно взвыл Лис.
Концентрация Аутурни на внешнем мире уже упала ниже нуля. Взбудораженно переговаривающаяся с ахающей фрейлиной-номер-два, сопровождаемая смиренным молчанием Наннис, она покинула поляну.
Лиссай снова остался один.
Подумав, он сел прямо на траву и обхватил колени – когда-то он очень любил так сидеть.
– Что же мне с тобой делать, фреска. – вздохнул он.
Подступившая темнота нежно обхватывала утопающий в зелени дворцовый остров, покачивала его в мягких, как кроличья шкурка, объятиях. Цикады стрекотали в ветвистых кронах старых дубов, а растущие среди развалин храма цветы кармайны раскрывали ало-клубничные лепестки навстречу бархатной ночи. Воздух был свежим и влажным, словно в дикой роще.
Руки Лиссая покрылись мурашками, трава, на которой он сидел, уже надела бриллиантовую диадему росы, но принц не хотел уходить. То и дело он поднимался, брал кисть в руки и будто в каком-то забытьи делал несколько мазков – в одном углу фрески, в другом. Лесные огоньки, неуемные и непоседливые, освещали его лицо. Добавив деталь, Лиссай так же тихо, неспешно опускался обратно на траву.
Это было похоже на сон. На течение реки в сокрытой от мира пещере: безмерно спокойное, не знающее, что такое время, не видящее в нем ценности. Времени нет. Бурлящей жизни там, в центральных кварталах Шолоха, – нет. Нет людей, нет амбиций, страстей, переживаний, желаний, страхов, успехов и неуспехов – судьбы нет.
Есть только что-то невыразимое, чему не находится слов ни в одном человеческом языке, что можно почувствовать только ночью, в искусстве, отрешении или в звенящей бесцельной тишине. Что можно познать лишь наедине с собой или разделив с кем-то, чья искра горит так же долго, как и твоя.
Услышав деликатное покашливание и намеренный хруст веточек, донесшийся из-за деревьев со стороны дворца, принц улыбнулся в темноте.
Ты, как всегда, вовремя. О тебе я и думал.
Веточки продолжали хрустеть. Кое-кто, чье приближение он не мог почувствовать заранее, каждый раз обязательно старался обнаружить себя прежде, чем подходить. Топал, хотя обычно ходил практически бесшумно. Вздыхал, насвистывал, начинал вежливые беседы с птичками и белками – или спугивал их с места взмахом руки.
Однажды Лис спросил:
– Вы со всеми так себя ведете?
– Нет, что вы! Я же не сумасшедшая. Для большинства не должно быть сюрпризом то, что кто-то приближается к ним без предупреждения, – разве что приятным сюрпризом, раз речь идет обо мне!
Но вы, Лис… Вы же всех чувствуете издалека, а меня – нет. Это может напугать, не так ли? Будь я на вашем месте, а вы – на моем, гарантирую: ваши непредсказуемые появления обеспечивали бы мне по паре сердечных приступов в год. Вот я и берегу вас в меру своих сил.
– Думаю, я не настолько хрупкий.
– И все же предлагаю не проверять!
И вот она опять кидает шишки в морщинистые стволы и что-то тихо напевает. Антиинфарктная предусмотрительность госпожи Тинави из Дома Страждущих.
Лис оглянулся, и их взгляды встретились, когда она вышла из-за раскидистого куста сирени, с наступлением темноты заблагоухавшего еще сильнее, чем днем. В холодном свете взошедшей луны Тинави казалась бледнее и нереальнее, чем обычно.
Она посмотрела на Лиса, на фреску, на туман, медленно поднимающийся от земли, выглядящий так, словно призраки прошлого собираются для танца, сотканного из воспоминаний. Откликаясь на эту серебристо-текучую, почти сновиденческую атмосферу, Стражди замедлилась, а выражение ее лица из привычно задорного стало задумчивым, спокойным – она позволила ночи вобрать себя, превратить в одно из стеклышек своего потаенного бархатно-фиалкового витража.
«Все мы суть унни, в конце концов. Ты довлеешь над ней – или ты уступаешь. Первое хорошо днем, хорошо для побед и свершений. Ночью же всегда выбирай второе, о принц, и поверь – вселенная наградит тебя за это щедрее, чем ты можешь себе представить», – учила когда-то Лиссая хранительница Авена, чьим спутником он был в царстве Хаоса.
С Тинави Авена не беседовала об этом. Тем не менее Страждущая жила как раз в соответствии с заветами богини.
– Добрый вечер, Лиссай, – Тинави вытащила что-то из сумки, приближаясь. – Я хотела вернуть вам сборник поэм, который брала на прошлой неделе, и стражи сказали, что я могу найти вас здесь. Прошу прощения, что нарушила ваше уединение.
– Что вы! Видеть вас – всегда удовольствие.
Она протянула ему книгу – старое издание трагедий Шукко Макадуро в темно-синем кожаном переплете, с золотым тиснением на корешке.
– Понравилось? – спросил Лис, убирая книгу в ящик, в котором носил принадлежности для рисования. Позже нужно будет вернуть ее в личную секцию Сайнора в королевской библиотеке, откуда он тайком умыкнул ее.
– Не могло не понравиться, – улыбнулась Тинави. – Они прекрасны, хоть и горьки.
Ее глаза снова скользнули к фреске за спиной Лиса, но Страждущая чересчур трепетно относилась к чужому творчеству, чтобы спросить, что это, зачем, откуда – хотя любопытство ясно читалось в ее взгляде.
Лиссай взял все в свои руки.
– Если у вас есть немного времени, побудете со мной здесь? Я бы хотел посоветоваться с вами.
– Конечно! – обрадовалась она.
Лис сбросил свою накидку с широким капюшоном – в последнее время ему нравилось одеваться в одежду лесных охотников, а не в традиционные наряды королевства, – и расстелил на траве. До этого он сидел прямо на земле, но сейчас, раз их двое, стоило подумать об удобстве.
Лиссай недавно почувствовал в себе то, чего не замечал – или чего и не было? – прежде: ему нравилось заботиться. Не обо всех, боги упасите, лишь, возможно, о каких-то конкретных людях в этом мире – но это стало для него таким же естественным, как дыхание. Ему всегда было плевать на этикет и, как он считал, плевать на других – но то ли он ошибался в себе, то ли и в этом его изменили скитания, факт оставался фактом: фокус внимания Лиссая смещался с себя на Тинави каждый раз, когда он ее видел.
«Это не очень хорошо, – подумала одна часть его. – Одинокая, принадлежащая только тебе Тинави из твоих воспоминаний, с которой ты вел мысленные беседы на протяжении стольких лет, и реальная Страждущая, имеющая свою жизнь и интересы, – разные люди. Смотри, не разбей себе сердце, принц».
«Пустые опасения, – возразила другая часть. – Мы не пара, и я не думаю, что мы станем ей в ближайшие годы. Раз ожиданий такого плана у меня нет, то и разочароваться я не могу. В то же время каждому художнику нужна муза, и вот я нашел свою. Разве это не замечательно?»
«Ну тогда дорисовывай фреску, раз это муза», – оскорбленно заявил сейчас первый голос и ушел куда-то, хлопнув воображаемой дверью.
Лиссай мысленно рассмеялся от этой перепалки: на сердце стало светло.
Вообще, все шолоховцы легко относятся к романтике, и в Лесном королевстве влюбленность гораздо чаще становится причиной радости, чем страданий; а уж телесная близость – объятия, поцелуи, даже проведенные вместе ночи – и вовсе не считается чем-то важным.
Лесные жители склонны упорно и последовательно избегать этого только в том случае, если они слишком серьезно относятся к какому-то человеку, слишком привязаны к нему и одновременно с тем слишком любят те отношения, которые уже есть – ведь тогда риск «все испортить» оказывается запредельным.
Я вам даже сочувствую, господин Внемлющий.
А вот Лиссаю и Тинави нечего было портить: их прежнее общение, как говорят в Иджикаяне, «пошло по шувгею» после того, как они прожили кучу времени в разных временных потоках. А новые отношения были такими же странными, как и они сами – ртутно-изменчивыми, нестабильными и непредсказуемыми, отрицающими логику и явственную плотность материальности – в общем-то, не от мира сего.
Им все нравилось.
– Вы, шолоховцы, просто вечные дети, – качала головой хранительница Авена. – Вы так боитесь определенности – ведь она говорит вам об остановке, о фиксации, а главная фиксация – это, конечно, смерть. Иногда я думаю, что вы живете так долго не из-за магии кургана, а именно из-за этого – из-за собственного упрямства, нежелания останавливаться – никогда и нигде, даже там, где обитают мечты. Другие народы грезят о том, чтобы обрести счастье. Вы же, напротив, страшитесь счастья, потому что – что будет за ним? Обычно людей приходится учить тому, чтобы они наслаждались процессом, а не думали, как одержимые, лишь о результате. У вас же все наоборот – вы так любите сам путь, что изо всех сил стремитесь оттянуть получение желаемого. Или же низводите мечты до ранга «так, мелочь», ведь настоящие мечты, на ваш взгляд, должны сбываться лишь под конец. «Это будет счастливый финал моей сказки, – так вы думаете, – мажорный прощальный аккорд. Катарсис. Просветление. То, что все окупает. Кульминация не должна быть в начале или середине истории, только в конце, не так ли? Так что пусть идет в задницу кульминация!» Ох, принц, я живу столь долго и все же не знаю никого, кто был бы так безнадежно поэтичен и так боялся смерти, как шолоховцы. А вместе с ней – и побед.
– Неужели мы так плохи? – спросил ее Лиссай, уязвленный.
– Не существует хороших и плохих.
– Значит, трусы?
Авена помолчала, размышляя об этом. Их разговор шел в Хаосе, она тогда сидела, опершись на перекрестье своего меча, израненная после очередной битвы, и Лис аккуратно перевязывал ей щиколотку наколдованными бинтами.
– Не знаю. Если скажу «да», то и себя, и Теннета, и Селесту с Дану причислю к трусам – мы почти такие же.
– А Карланон и Рэндом?
– Они из другого теста. Первый ищет счастья всеми силами, захлебывается в нем, тонет, умирает вместе с ним, а потом начинает все заново – бесконечный цикл страданий, вот что, на самом деле, представляет из себя жизнь Карланона. А Рэндом. Его я понять не могу. Мне кажется, он ни в чем себе не отказывает – ни в пути, ни в результатах. Ни в том счастье, которое предпочитаешь ты, принц, – маленьком счастье, ежедневном, разлитом в каждом мгновении бытия; ни в том, к которому стремятся другие – опаляющем, похожем на взрыв, уничтожающем настоящее, но дарующем новую реальность.
– Новая реальность – новая личность, разве не так? – Лиссай зафиксировал бинт и отстранился. – Созидая ее, я убиваю себя сегодняшнего и становлюсь кем-то другим.
– Так и есть. Но, повторюсь, многие грезят об этом. А вы, шолоховцы.
– …И ты, Авена.
– …И я – мы боимся. Но что лежит в основе этого страха – природная трусость или любовь к настоящему? Не хотеть перемен – точно ли это слабость? Я не знаю. Чего нам всем не хватает для спокойного плавания в океане жизни – так это принятия. Но, с другой стороны, а способна ли на него полыхающая человеческая искра как таковая? Или, познав его, она сразу перестанет быть искрой, перейдет в состояние чистого духа, которому нет места на земле – на этой огромной игровой площадке, куда приходят, чтобы обрести желанный опыт? Что, если самая суть человека – бунт, направленный как вовне, так и внутрь себя? И именно его каждая искра и хочет исповедовать, пока она здесь? В этом случае нет смысла корить себя за какие-то страсти, выборы, слабости – все лишь игра, причем желанная.
Лис помолчал.
– Ты человечнее, чем кажешься, богиня.
– Оттого я и не терплю, когда меня называют так, – Авена подняла брови. – Я хранительница, и все. Богов здесь нет.
«Мы в Шолохе действительно слишком любим настоящее, – думал Лис сейчас, глядя на фреску. – Цепляемся за него ногтями, зубами, мыслями. Поэтому я и дорисовать не могу. Не хочу заканчивать этот цикл. Не хочу заканчивать ничего. Кто сильнее – человек или смерть? Отказываясь от перемен, смогу ли я обмануть ее, украсть для себя вечность – или просто сотлею так и не разгоревшимся костром? Чего я хочу – от этой фрески, от своей жизни? Промелькнуть и сгореть – проиграв, согласившись на правила смерти; или первым из людей найти способ победить в игре, столь темной и старой, что у нее и названия-то нет?»
Тинави, сидящая подле него, коснулась его руки.
– Лиссай, вы выглядите так, словно вам уже не нужно советоваться со мной. Словно вы сами с собой ведете диалог и ответы извне, на самом деле, вам не могут помочь.
– Нужно-нужно, – порывисто возразил Лис. – Я хочу спросить вас кое о чем. Тинави, вы боитесь смерти?
Она распахнула глаза, изумленная таким вопросом. Потом как-то съежилась, зябко обняла себя за плечи.
– Да, Лиссай. Очень сильно.
– Тогда можно я вас поцелую?
Ах нет, вот теперь ее глаза округлились.
Пару мгновений над развалинами, будто застывшими во времени, зачарованными, царила таинственная, как озерная вода, тишина, а потом Тинави засмеялась, спрятав лицо в ладонях.
– Так ко мне еще не подкатывали, – она взъерошила волосы и глянула на Лиссая. – Это максимально неожиданный вопрос – после предыдущего. Хотя. – Страждущая задумчиво перебила саму себя. – Нет, беру свои слова обратно, это логичный вопрос! Особенно для наших с вами отношений. Как-то так у нас с вами всегда и происходит, да? Тяжелые, пронзительно моменты, ужас, охватывающий с головы до ног, – и мы с вами, как спохватившись, льнем друг к другу.
Она смотрела на него, ожидая, что он скажет, каким образом трактует ее слова, могущие быть как отказом: «Мы целовались лишь по воле обстоятельств – перед смертью кого хочешь поцелуешь, об этом не стоит даже вспоминать, если у вас есть хоть капля совести», так и признанием: «Только в определенных обстоятельствах мы с вами осознаем, как нас на самом деле влечет друг к другу». Или же согласием: «Почему бы и нет? Не впервой, к тому же мы с вами известные психи».
– Этот поцелуй ничего не будет значить, – пообещал Лиссай. – Только то, как красива эта весенняя ночь. Впрочем, вы верно отметили про пронзительные моменты… Кажется, это действительно классика наших отношений: близость на фоне мыслей о смерти. Ну, всем нужны какие-то традиции, не так ли?
Она снова рассмеялась, закинув голову назад.
Звездный свет лился на них с небес. Низко стелющийся туман скрадывал звуки, и мерцающие в нем магические огоньки потерянно блуждали над землей, напоминая огни на кораблях, глубокой ночью ищущих свой маяк в безлунном море.
Тинави перевела взгляд на Лиссая, и он увидел в ее зрачках свое отражение – ускользнувшее, словно тень на исходе ночи, когда она переменила позу, опершись на отставленные назад руки.
– Не надо о смерти, – покачала головой Страждущая. – Жизнь прекрасна и сама по себе, без этого контраста.
– Так я могу вас поцеловать?
– Вы знаете, что вы стали ужасно дерзким после возвращения? – она вскинула брови.
– Конечно.
Глаза у Тинави были фантастически красивыми.
– Только если это действительно не повлияет на нас, договорились? – она внимательно посмотрела на него. – Не сделает больно, а станет просто радостью. Как в том случае, если бы мы были безалаберными и любопытными студентами из Башни магов, слишком долго гулявшими по переулкам квартала Старых Королей для того, чтобы его романтика не ударила им в голову.
– Клянусь. По сути, вы сейчас нас и описали.
Тинави улыбнулась. И кивнула.
Он подался вперед, осторожно касаясь рукой ее скулы, затем наклоняясь к лицу. Их губы встретились, и, казалось, созвездия на небесном склоне завращались быстрее. Лиссай закрыл глаза, ощущения стали ярче: он почувствовал запах мха и лилий, принесенный легким ветром от дворца, так любящего подглядывать за жителями острова-кургана. Он ощущал под пальцами мягкую кожу Тинави, прохладную, будто она долго сидела у ночной реки, но согревающуюся от его прикосновений. Он покрывался мурашками от того, как ее рука, легшая ему на шею, приятно надавливает на чуть выпирающий позвонок, а другая рука ложится ему на грудь, где под зелеными шелками так громко бьется сердце. Он обхватил ее за талию и притянул ближе, затем прервал поцелуй и зарылся носом в ее мягкие волосы, струящиеся по плечам.
– С каждым днем вы все больше похожи на лиса, – он чувствовал, как она улыбается. – Что это за магия?
– Не знаю.
– Вы даже перестали заикаться.
– В важные моменты я никогда не заикался.
Тинави задумалась, припоминая.
– Хм, а ведь правда.
– Не переживайте, завтра я опять начну это делать, – пообещал он, и она рассмеялась, а он снова ее поцеловал.
Это были достаточно невинные поцелуи.
И действительно, впервые у них – не «на разрыв». Уже не танец двух одиночеств, захлебывающихся от страха, как тогда, в первый раз, в подземельях. И не горечь по прошлому Лиссая, как в ночь его возвращения из Святилища.
Сегодня это было чистой и легкомысленной романтикой, пусть и начавшейся с любимого философского пинка.
Дворцовый остров. Незабудки и колокольчики, любопытной гурьбой обступившие брошенную на траву накидку, – зрители, привлеченные чужой влюбленностью. Лозы дикого горошка, оплетающие развалины храма. Соловей, что так и скачет по веточкам сирени, шорохом отзывающимся на каждый его прыжок: возможно, птаха пытается найти дарующее удачу пятилистное соцветие. Песня этого соловья в итоге скачет вместе с ним, и им вторит рваный, взволнованный пульс Лиссая – да и Страждущей тоже: он нет-нет да коснется ее запястья, проверит.
Они вдвоем – центральные фигуры этого волшебного вечера в лучшем городе всех миров.
Почти сказочный принц, раз за разом возглавляющий рейтинг самых красивых людей королевства, по мнению подписчиков газеты «Вострушки». Почти сказочная сыщица – любимица богов, от чьей лучезарной улыбки тают даже самые черствые сердца.
Луна любуется ими. У звезд перехватывает дыхание.
Вот оно – то самое легкое, шепчуще-шуршащее, свободное и чарующее настоящее, которое так любит он – и, кажется, все вокруг. Ему еще предстоит искать ответы на все эти вопросы – о смерти, о счастье, о любви, о постоянстве – но делать это, обожая то, что есть уже сейчас, совсем не страшно.
Вдруг часы по всему Шолоху начали бить полночь. Тинави прислушалась к этому звону, плывущему над лесной столицей, и отстранилась.
– Мне пора.
А затем, покраснев, добавила:
– Хорошо, что я отдала вам книгу сегодня. Мне кажется, теперь я еще не скоро решусь показаться вам на глаза.
– Я же обещал, что эти поцелуи ничего не значат! – возмутился Лис.
– Да, но я все же склонное к рефлексии и трепетное создание! Ну а вы тот еще лжец.
– Какое ужасное обвинение. Почти государственная измена, – он улыбнулся так тепло, что самому показалась: еще немного и начнет светиться, как фонарик.
– Мне правда пора, – еще шире улыбнулась она.
Помахала ему рукой и легко, едва ли не вприпрыжку, пошла к вьющейся тропинке между кустами сирени. Но в последний момент обернулась и хлопнула себя рукой по лбу:
– Совсем забыла! А что вы решили делать с фреской?
Лис перевел взгляд на стену. В темноте рисунок нельзя было разобрать, но весь день до этого он так отчаянно пялился на него, что теперь мог воспроизвести по памяти каждую деталь.
– Ничего. Я ее закончил, – сказал он.
– М-м-м, когда я пришла, вы считали иначе!
– Ну, так вы пришли – вот все и изменилось!
– Боги, вы невыносимо очаровательный, Лиссай.
– Это суперспособность Дома Ищущих, срабатывающая только в самые важные моменты. А насчет фрески я серьезно. Мне к-казалось, рисунку чего-то еще не хватает, но… – он задумался, как лучше сформулировать следующую фразу, и вдруг вспомнил слова своего первого учителя живописи. – На самом деле, самый страшный секрет всех художников состоит вот в чем: ни одно произведение закончить нельзя. Можно лишь остановить работу. И я остановил ее сейчас. А мы с вами… кхм… это отпраздновали.
– О! – она воспрянула духом. – Тогда я не буду стесняться случившегося поцелуя – наоборот, буду гордиться им! Благое дело.
– Определенно. И не вздумайте позже изменить свое мнение на этот счет.
– Дайте угадаю: королевский приказ?
– В точку.
Она подмигнула ему.
– Хорошей ночи, Лиссай!
– Хорошей ночи, Тинави.
Страждущая ушла, а он еще некоторое время пробыл на полянке, глядя то на фреску, то на свои краски, то еще на одну полуразрушенную, упоительно гладкую и пустую стену храма, маняще белеющую в темноте поодаль.
Страшное дело: ему снова хотелось рисовать.
– Ну нет, на улице уже холодно, – решил он вслух договориться сам с собой. – А вот в покоях. В пок-коях у меня есть незаполненный холст.
И, насвистывая от удовольствия, подхватив ящик с инструментами, принц пошел ко дворцу 1.
С Полынью будем целоваться в следующей книге, обещаю! (Прим. автора.)