Привязанности – это величайшая в мире радость и в то же время обещание горя. Что страшнее: испытать горе или не познать радости?
Близилась ночь. Фиона возвращалась к далёкому пику Совермор. Её конь мчался сквозь сумрачный мёртвый лес: в зоне, которую сейчас пересекала альва, царила поздняя осень. Ни души, ни движения – лишь измученный хруст опавших листьев под копытами вороного скакуна. Холодало. Облачка пара вырывались изо рта Фионы.
Госпожа фон Сортерберг была глубоко погружена в свои мысли, когда вдруг нечто странное заставило её встрепенуться и, непонимающе нахмурившись, натянуть поводья.
– Умрёт, умрёт, Силграс скоро умрёт; его сладкие белые косточки мы разберём на амулеты, из волос свяжем браслеты… – многоголосое жадное бормотание исходило, казалось, от самих деревьев.
Что за ерунда?
Фиона ещё сильнее свела соболиные брови и заозиралась.
– Чучело Силля поставим на главной площади для всего народа, его глазами украсим входные ворота… – исступлённо продолжали твердить голоса.
Ледяная леди наконец увидела тварей, издающих эти звуки.
Существа, похожие на уродливых младенцев с когтями и рогами, ползали по стволу и ветвям сухого граба. Их глаза, затянутые бельмами, щурились от удовольствия, пока они придумывали всё новые и новые развлечения с мёртвым Силграсом.
Приспешники Лешего. Не самые опасные, но, безусловно, одни из самых отвратительных.
Содрогнувшись от омерзения, Фиона хотела поехать дальше – ненависть Лешего к Силлю ни для кого не была секретом, но… Жуткие младенцы пребывали в каком-то слишком уж возбуждённом состоянии. Они ликовали. Их гнилые зубы обнажались в улыбках, некоторые из них с восторгом выковыривали из древесной коры жучков и тянули в рот, другие облизывались и обсасывали сухие ветки.
– Умрёт, умрёт, Силграс скоро умрёт: до следующего утра ни за что не доживёт; чащобная смерть и повелитель рек от него очистят землю навек…
Фиона поколебалась ещё мгновение.
Затем подвела коня к дереву с тварями. Они, увлечённые своими фантазиями, не обращали на неё внимания до тех пор, пока она властно не спросила:
– То, о чём вы поёте – правда? Леший придёт за Силлем сегодня?
Младенцы расхихикались, заметив её, один потянул грязные ручки к фон Сортерберг, и она отшатнулась.
– Придёт, придёт, хозяин придёт; едва полночь пробьёт – он голову Силграсу оторвёт… – доложил один из них. А второй подхватил:
– Не дождётся Силграс полной луны, не снимет с деревни чары свои…
– Из кожи его мы сошьём сапоги, искупаемся в альва крови…
Фиона слушала их алчный шёпот, и сердце её отчаянно билось.
Так они нападут сегодня.
Она давно подозревала, что Леший и Найох захотят отомстить Авалати. На прошлой неделе возле Долины Колокольчиков она видела шпиона – кособокую зверюгу, трусящую по снежному полю. Но альвы тем и отличались от людей, что у них всё было очень медленно. Они медленно принимали решения, медленно действовали – вечность расхолаживает.
Единственным из них, кто вёл счёт годам, был как раз таки Силль. Фиона переняла у него эту привычку, но всё же, бывало, не ощущала, как проходило пять, семь, пятнадцать лет… Годы летели один за другим, кружащиеся, словно её придворные в стремительном танце: каждая пара похожа на предыдущую, и, если не всматриваться, не увидишь различий между ними.
Поэтому, пусть ледяная леди и догадывалась о планах Найоха и Лешего в отношении Силграса, она не ожидала, что хозяева яшмовой и селенитовой звёзд начнут воплощать их так быстро.
Камень окаянный. Она не думала, что придётся брать альвов в расчёт раньше следующего месяца.
Поэтому, когда случай столкнул Фиону с помощниками Силграса, она просто попросила их поторопиться и успеть до полнолуния. И, ей-небо, если Сортерберг хоть немного разбирается в людях, они вняли этой просьбе-предостережению. У них были добрые глаза: у всех троих, даже у беленького. Возвращаясь на пик Совермор, Фиона убеждала себя, что всё в порядке – насколько это вообще возможно, когда твой друг собирается умереть…
Надо сказать, что в последние месяцы она буквально била себя по рукам, чтобы удержаться от соблазна вмешаться: это его выбор. Его право. Каждый из нас сам создаёт свою судьбу. И даже проблемы с Лешим и Найохом – последствия его решений, пусть он и не хочет о них вспоминать.
Но одно дело позволить Силлю пожертвовать жизнью ради обретённого некогда дома (всякий альв втайне мечтает о доме), и другое – остаться в стороне, узнав, что его собираются убить.
Однако… придворные Фионы не умеют воевать. Их стихия – летящие шелка и роскошные балы, вино из ежевики и последних лучей заката, струнная музыка и сердца, добровольно врученные вечности. Сама Сортерберг в жизни не держала в руках оружие. Ледяная леди должна в первую очередь заботиться о своём дворе: укрыть его, чтобы, если ритуал Силля пойдёт не по плану, новый Катаклизм не развеял её слуг по ветру…
Но Силль был её единственным настоящим другом. Каждый из череды Силлей, даже последний, пусть он этого и не понимал, пусть проведённые ими вместе минуты можно было сосчитать по пальцам, а душевности в нём было примерно как у головешки.
– Скальная ж ты погремушка… – простонала Фиона, понимая, что делает выбор, о котором потом может пожалеть. Она не ссорилась с другими альвами. Она никогда не рисковала своим двором, за который несла ответственность и которому другие могут причинить вред, если она встанет им поперёк дороги.
И всё же…
– Силграс умрёт, умрёт! – захлебывались восторгом младенцы.
– Не сегодня. – Фон Сортерберг резко развернула коня и направила его в сторону Долины Колокольчиков.
Несмотря на совет этого прохиндея Берти, Морган всё-таки пересёк погодный разлом и теперь мрачно бродил по снежной пустоши, оставляя за собой длинную цепочку следов.
За последние несколько часов он успел на собственном опыте убедиться, что скрывающие деревню чары работают превосходно. Бесясь от собственного бессилия, Морган скрипел зубами настолько яростно, что в какой-то момент задумался: а не сотрёт ли он их такими темпами? До ближайшего дантиста от его дома ехать дней десять: стоит всё-таки поберечься.
Призвав всю свою силу воли, Гарвус расслабил челюсти.
Морган твёрдо пообещал себе, что, едва Берти явится для разговора, он уложит его на лопатки и, отобрав у рыжей бестолочи ключ, ворвётся в Долину. Разыщет там Страждущую – и увезёт её прочь, что бы она сама ни думала на этот счёт.
Не то чтобы Морган мечтал стать каким-то чокнутым похитителем, но другого варианта обеспечить этим двоим безопасность он не видел. В прошлом он слишком часто обжигался о неумолимое правило жизни, гласящее: «За всё надо платить». И догадывался, что если за проклятие Долины не ответят заварившие эту кашу, то, вероятно, ответит кто-то из их горе-спасителей.
Возможно, стоило бы просто принять ситуацию, отойти и позволить этим двоим обжечься – они взрослые люди, а он им не мамка, чтобы хватать за руку и прикрывать от опасности. Одним из многочисленных идеалов Моргана всегда была свобода – своя и чужая, всеобщее право перейти поле жизни так, чтобы в конце сказать: я сам это выбрал.
Но сегодня Гарвус мысленно вырвал страницу со словом «свобода» из своего воображаемого дневника, и вместо этого смотрел на другой идеал.
Забота.
Он, прах побери, заботится о тех, кто ему дорог.
Да, как умеет. Да, несовершенно, наивно и глупо – но изо всех своих пепловых сил.
Я не позволю, чтобы с ними что-то случилось. Такие люди должны жить, и быть счастливыми, и менять этот мир – в их руках он действительно может стать лучше. Такие люди – как маяки в штормовом море искалеченных, но еще не сломленных судеб, и если они сами этого не понимают, то я со своего дальнего острова вижу ясно.
Поэтому сегодня – к праху свободу! Морган не допустит, чтобы его друзья отдали собственные жизни в обмен на чужое искупление.
«Ну а кто тебе сказал, что платить надо именно смертями и болью? – Моргану вдруг ясно представилась физиономия Голден-Халлы. – То, что твой личный опыт до сих пор включал только такие варианты, не означает, что это универсальное правило».
Ох уж этот Берти. Солнечное чудовище, способное довести до белого каления кого угодно.
Гарвус вдруг вспомнил, как однажды, ранним туманным утром, они с Голден-Халлой неспешно шли по песчаной отмели вдоль холодного моря. Берти выгуливал своего пса, Морган со скуки сопровождал его. Дело было еще когда оба работали на острове Этерны.
«Не существует никакой помешанной на власти вселенной, которая не даёт никому и шага сделать вне её суровых, не пойми кем выведенных правил, – разглагольствовал Берти без особой причины, просто потому что на него снизошло настроение пофилософствовать. – Есть поступки и их последствия. Всё. Никакой судьбы, никаких наказаний. Решения только за нами. И если уж вселенная за что-то и выступает, то за добро. А почему большинство считает иначе – ну так это, на мой взгляд, чисто вопрос воспитания. Нас учат всего опасаться и быть благоразумными. Ведь такими людьми гораздо удобнее управлять, не так ли? Скажи, у тебя были строгие родители, Морган?»
Морган тогда послал его в пень.
А сейчас, плотнее кутаясь в шуфу под искрящимся снегопадом, он детально проигрывал в памяти ту беседу. А потом ещё одну, подобного толка. И ещё. И всевозможные подобные монологи за авторством Страждущей. «Мы сами создаём свою судьбу, – улыбалась она. – И диктуем, какой у нашего мира будет характер».
Боги, подумать только: он всё-таки по-настоящему, пожалуй, даже чересчур сильно привязался к этой смешливой и слишком живой Ловчей, жительнице его любимо… кхм… знакомого ему королевства.
Ну ты же хотел, чтобы у тебя стало трое близких людей вместо двух, как сейчас? Получи и распишись, доктор Морган.
Чем больше Гарвус, продолжавший вглядываться в горизонт, думал о Тинави и Берти, тем сильнее в нём звучал робкий неуверенный голос: вдруг они всё-таки правы? Вдруг получится?
Поймав себя на том, что уже всерьёз раздумывает над шансами на всеобщую победу и даже прикидывает, как всё это отразится на дальнейшей судьбе Седых гор, Морган резко остановился и с подозрением сузил глаза.
Пепел! А что, если Берти оставил его здесь именно затем, чтобы он в одиночестве дошёл до таких мыслей?
Кому как не Голден-Халле знать, сколь склонен Морган к сомнениям, как он, слишком долго размышляя о чём-то, в итоге умудряется перейти от одной гипотезы к совершенно противоположной. Если бы Тайны Магического Мира не были доказательной наукой, Морган бы уже давно съехал с катушек из-за обилия разных вероятностей.
Да. Наука понятна и однозначна. А в остальном его только и спасает, что твёрдое следование своим идеалам.
Вот только… Всегда ли это идеалы – или иногда ими прикидываются страхи?
Гарвус закрыл глаза и устало подставил лицо ночному небу, позволяя крупным хлопьям снега оседать и таять на на его щеках.
Прахов сыщик. Умеет же добиться своего…
Было уже совсем темно, когда Фиона добралась до последнего перед Долиной погодного разлома.
Быстрее, быстрее!..
Однако, миновав полосу мерцающего тумана, она вскрикнула и резко натянула поводья, чтобы не задавить не пойми откуда взявшегося в этих пустынных краях человека.
Он раздражённо рявкнул на неё, и тотчас Фиона узнала того самого «беленького» – Моргана Гарвуса, что так дерзко разговаривал с ней на мосту.
Неподалёку от колдуна скучало аж две уставшие лошади.
– Что вы здесь делаете?! – опешила Фиона.
– Негодую и жду рассвета, чтобы закопать одного хитрого идиота в землю, – проворчал он.
– Этот рыжий и девушка – в Долине? – Ледяная леди бросила взгляд вперёд, где виднелись очертания деревни.
И тотчас вздрогнула: над островерхими домиками мелькали разноцветные вспышки. Только сейчас Фиона поняла, что этот низкий тревожный звук – это не шум крови в ушах оттого, что она еле удержала вороного скакуна, а гул от применения заклинаний.
Сердце госпожи Сортерберг будто споткнулось.
– Да, они там, – мрачно ответил Морган, который из-за чар Авалати не видел и не слышал, что творится.
– Боги-хранители… – между тем побледнела Фиона, и Гарвус мгновенно подобрался, почуяв, что происходит что-то не то. – Началось.
– Что началось? – Колдун упрямо и идиотски-бесстрашно встал прямо перед конём, которого уже собиралась ударить по бокам Фиона. – Я с вами.
Лицо Фионы исказила гримаса отчаяния. Да тут каждая секунда на счету, а он – не пускает!
– Я не смогу протащить вас, если у вас нет ключа! – воскликнула она, пытаясь отвести коня, но перед ним вновь и вновь упрямо выскакивал Гарвус. – Отойдите наконец, если хотите, чтобы я хотя бы попробовала помочь вашим друзьям – а то закапывать будет некого! На них напало двое альвов и толпа приспешников, сейчас у них нет шансов пережить эту ночь!
Кровь отлила от лица Моргана, в глазах мелькнул чистый ужас.
– Ваш магический венец, – мгновенно придя в себя, жёстко отчеканил он, неожиданно выхватывая у неё поводья. – Я помню, что в нём располагается пространственный карман. Спрячьте меня туда и пересеките со мной границу.
– Но я не могу убрать туда никого живого!
– Ничего, – Морган, скрипнув зубами, уже залезал на её коня. – Я на минуту остановлю своё сердце, мне известно подходящее заклинание. Только не забудьте вытащить меня.
Фиону поразило такое опасное предложение. Безрассудное и наглое, оно звучало так, будто могло сработать, но в то же время прежде никто живой не пробовал попасть внутрь её венца. Что, если этот колдун просто умрёт?
– Риски я осознаю, ответственность на мне, – отрезал Морган, увидев её растерянность. – А вы ждите, – строго добавил он, обращаясь к остающимся в поле двум лошадям. – Я вернусь за вами, когда всё закончится.
Через несколько мгновений произнёсший заклинание Гарвус обмяк так, что чуть не упал обратно на землю. Фиона погладила колдуна по голове и, заставив фиалки расцвести на плечах его одеяния, шепнула: «Вступи в пределы моего двора, усталый путник».
Морган исчез.
Конь рванул вперёд. Услышав лёгкий звон колокольчиков, который символизировал пересечение невидимой границы (если бы у Гарвуса был ключ, деревня открылась бы ему в этот самый момент), Фиона выпустила своего спутника обратно.
– А вы смелы, – выдохнула она, когда он очнулся.
– О, небо. Быстрее, Фиона! – лишь сипло выдохнул Гарвус в ответ – теперь он тоже видел. – Быстрее.
И они мчались сквозь снежное поле, и блестящая крошка вылетала из-под копыт коня, и всё ближе была Долина.