Не откладывайте на завтра то, что можно сделать сегодня: жалеть будете!

Весь вечер в Долине я занималась подготовкой к грядущему бою с Минотавром.

После того как мы попрощались с Силграсом в трактире, я отыскала Хеголу, бродящего по деревне, и спросила, не найдётся ли где-нибудь здесь меча: мол, я нервничаю после тяжёлого дня, и поэтому мне хочется потренироваться.

Меч на удивление нашёлся. Я упражнялась на улице. Снегопад так и не прекратился, и я кружилась посреди белого воинства снежинок, вспоминая выпады и стойки и прикидывая, какие из них лучше всего подойдут для борьбы с такой громадиной, как Быкоголовый.

Вымотавшись, я поплелась обратно в трактир с твёрдым намерением принять ванну. Неожиданной радостью для меня стало то, что я увидела Силграса и Хеголу, вместе выбирающихся на крышу Избы-У-Колодца. Предсказание Берти о том, что они страшно поссорятся, не сбылось: безусловно, ни один не вдохновился планом другого, но оба, кажется, решили поиграть в покладистость. Во всяком случае, сегодня.

А что будет завтра – одному небу известно.

Хорошо, что оно вообще есть – это завтра. Ещё один день, пока всё не закончится: огромное богатство, невероятная драгоценность, щедрый дар… Никто так хорошо не понимает цену времени, как тот, у кого оно стремительно иссякает.

Или как тот, кто, как Морган Гарвус, вынужден в гордом одиночестве неприкаянно болтаться посреди пустого поля, ожидая, пока его легкомысленные друзья выйдут обратно. Представляю, насколько он зол!

Или нет. Не представляю.

Промокнув полотенцем мокрые после мытья волосы, я посмотрела в окно. Призрачная деревня спала, убаюканная колыбелью звёздного света, который перламутрово лился с наконец-то очистившегося неба. Луна была огромной, как шляпа монаха из какого-нибудь горного шэрхенмистского монастыря, и под ней я внимательным взглядом выхватывала на улицах безмолвные и умиротворённые отпечатки селян.

Завтра в Шолохе – ночь бокки-с-фонарями.

Здесь же – ночь Силграса Авалати.

…Прах, я вдруг поняла, что не хочу, чтобы наше приключение заканчивалось.

Не хочу, и всё. Парадоксальная, дикая, эгоистичная мысль, да ещё и опасная – ведь мои желания имеют свойство сбываться. Но эта тонущая под толщей магии Долина Колокольчиков сейчас была так пронзительно-печально хороша, что я просто не представляла её снова живой. Галдящей и хаотичной, как и полагается любой весёлой деревне с населением, питающим склонность к спорту и магии.

Как будто бы, на мой взгляд, Долине Колокольчиков нынешняя призрачно-звёздная тишина идёт куда больше яркой солнечной жизни.

– Ну ты даёшь, Тинави из Дома Страждущих, – обескураженно пробормотала я, глядя на своё неясное отражение в оконном стекле. – Предательница какая! Вот нет на тебя Моргана Гарвуса. Он бы мигом всё расставил по местам: тайны надо раскрывать. Ошибки – исправлять. Дела – заканчивать. Долой романтизацию неопределённых состояний, это не подарит тебе вечную радость, о которой ты так грезишь, разве что полную страданий подвешенность в пустоте. И деградацию в отсутствие перемен. Да. Деградация – это страшно.

Но каким бы шутливым тоном я ни говорила с собственным отражением, на душе всё же было грустно. Особенно при мысли о Берти и Моргане.

На днях я с удивлением осознала, что во мне уже очень давно жило убеждение, будто вся моя жизнь – это Шолох, и только он. И список моих близких уже, так сказать, заполнен, всё, мест нет, так жаль, но ничего не исправить. Конечно, это звучит глупо с учётом того, что с большинством из тех, за кого я душу отдам, я познакомилась всего лишь два-три года назад. Но тем не менее я действительно думала именно так и больше не ждала от судьбы подарков в виде замечательных людей…

А тут появились эти двое. Потрясающее расширение дружеской ёмкости. Неожиданное и настолько гармоничное, что теперь мне больно оттого, что уже через пару дней мы с ребятами разъедемся в разные стороны.

Помню, магистр Орлин всегда говорил: не пытайтесь навсегда удержать то, что вам нравится. Не получится, только потратите время и нервы на бесплодную борьбу вместо того, чтобы наслаждаться, пока есть возможность.

Так что пусть всё будет, как будет. Расставаться с теми, кого недавно узнал, всегда мучительнее всего, но в Шолохе у меня совсем другая жизнь, которую я люблю. И, зная себя, я понимаю, что уже через неделю после возвращения гармонично встроюсь обратно в лесной витраж. А затем постепенно всё случившееся здесь, в Норшвайне, превратится для меня в подобие сказки, о которой я буду вспоминать, как о чём-то, не вполне имеющем ко мне отношение, пусть и очень ценном.

– Долина, завтра ты будешь расколдована! – твёрдо пообещала я, глядя в окно на серебристые снежные улицы и острые крыши деревни. – Что бы я сейчас ни думала на этот счёт, тебе, прах побери, однозначно пойдёт жизнь. И мы её тебе обязательно вернём. И закончится эта история, а потом начнётся другая. И мне просто нужно принять это вместо того, чтобы изо всех сил саботировать перемены.

Я встряхнулась и решительно отнесла влажное полотенце обратно в ванную. Потом плюхнулась на постель, заложив руки за голову и прикидывая, а не смогу ли я каким-то образом протащить в сон к Минотавру меч?.. Чем гурх не шутит! Ведь если мне не придётся бегать по джунглям за клинком, который держит скелет, то появится больше времени на плетение заговоров – а в условиях сновиденческого цейтнота это определённо важно.

Вдруг в дверь моей комнаты постучались, причём, судя по странному звуку, не кулаком, а чем-то вроде колена. Ручка провернулась, и вот на пороге появился Берти, двумя руками держащий поднос, уставленный всякой снедью. В стеклянном чайничке, греющемся на подставке над свечой, был, к счастью, не грог, само название которого уже вызывало у меня нервный тик, а горячий душистый напиток из имбиря, мёда и апельсина.

– Привет, – сказал Голден-Халла. – Можно к тебе?

– Конечно. – Я приглашающе похлопала рядом с собой по кровати, потому что единственный в комнате стул ужасно скрипел и не заслуживал доверия. – Располагайся. Тем более ты с угощением. Кто в своём уме прогонит такого гостя?

Берти опустился рядом со мной и поставил поднос между нами. Как пронырливые шолоховские придворные, мы немного посплетничали о Силграсе и Тоффе, которые всё ещё маячили на крыше – их было видно, если выглянуть из моего окна, что мы и проделали. Дважды. В начале и в конце нашей о них беседы.

Потом Берти уважительно прокомментировал меч, положенный мной на туалетный столик.

– Я видел, как ты тренировалась во дворе. У тебя получается очень изящно.

– Спасибо! Надеюсь, будет ещё и эффективно. А ты где пропадал всё это время?

– Сидел у себя, как самый скучный человек на свете, и думал, – фыркнул Голден-Халла.

– О чём?

Он бросил в чашку два кубика сахара и старательно размешал их ложечкой.

– О том, что боюсь за тебя, Тинави.

Оттого, каким непривычно скованным голосом Берти произнёс это, я замерла.

– Ты собираешься вступить в бой с Минотавром, – подняв на меня взгляд, продолжил он. – Но при этом все предыдущие разы ты ничего не могла с ним поделать, и, если бы не везение, уже была бы мертва. Более того, ты лезешь на рожон ради людей – давай сейчас снимем наши маски неостановимых живчиков и честно посмотрим друг другу в лицо – так вот ради людей, которые объективно не имеют к тебе никакого отношения. Это стоит того?

– Надо же как интересно: Морган за воротами, а его интонации – с нами, – цокнула языком я.

Причём не первый раз за вечер. Морган Всюду-Пролезу Гарвус, не иначе.

– Не ёрничай, – вздохнул Берти.

И я тотчас вздохнула в ответ.

Мы с Голден-Халлой вообще регулярно зеркалили друг друга – всю дорогу – так, что иногда я даже сомневалась, похожи ли мы на самом деле или я бесконечно отражаю его, а он – меня, и настоящих нас, может, вообще не существует.

– Эта ситуация касается меня, Берти. Ещё как касается, – я покачала головой. – И я сейчас не о том, что мечтательная добрая девочка внутри меня просто не может допустить того, чтобы Силграс или Хегола умерли, потому что они мне нравятся, а те, кто мне нравится, никогда не должны умирать… Я о своих личных делах со вселенной. Подумай сам: какая-то иномирная хтонь хочет меня съесть. Как мне на это реагировать?

– Хранитель Рэндом сообщил тебе прямым текстом, что тебе рано вступать в бой с Минотавром, – напомнил Берти.

– Я сейчас крамольную мысль выскажу, но: не нужно брать в расчёт слова Рэндома. Во-первых, он парадоксальная и дикая сущность, которая некоторые вещи говорит только затем, чтобы спровоцировать собеседника. Во-вторых, он завёл со мной беседу о Минотавре и Силграсе в рамках одной и той же нашей встречи, и в случае с Силграсом потом обозначил конкретную просьбу: «Разберись». Вполне возможно, всё это была многоходовочка, которая неизбежно привела бы меня к нынешнему моменту. А может, это просто совпадение. Короче, бессмысленно анализировать ход мыслей и желания бога-трикстера. Их можно подогнать под любую теорию. Считай, что говорить с Рэндомом – это как говорить с самим собой. Свихнёшься быстрее, чем хотелось бы.

Берти прищурился, всматриваясь в меня внимательнее. Я скрестила ноги и подпёрла одной рукой подбородок, активно жестикулируя второй.

– Если оперировать фактами, – продолжала я, – то получается вот что: я стала экстравагантным блюдом в меню мироздания, которое хочет отведать немало плохих ребят. Первый из них уже пришёл и сидит за столиком, стуча вилкой и требуя скорейшей подачи. Если я продолжу прятаться от него, то скоро подтянутся остальные, и выдворить их всех разом будет ой как непросто. А вот если я сейчас выйду из кухни и без лишних сомнений сотру из бытия первого, остальные ещё подумают, так ли им хочется этого блюда на самом деле. Я ненавижу… ненавижу конфликты – очень мягкое слово в нашем контексте, но, думаю, ты понимаешь, о чём я. Однако при всей этой нелюбви я осознаю, что некоторые акты агрессии всё же требуют ответа, и этот – именно из таких. С человеком можно договориться. С чудовищем – нельзя. В конце концов мне всё равно придётся ответить на вызов.

– Я согласен с этим. Но ты уверена, что справишься уже завтра? – с нажимом проговорил Берти, отставляя поднос на пол: время чаепития однозначно прошло. – Меня смущает то, что Минотавр может убить тебя в одно мгновение – и я здесь, наяву, просто не успею понять, что что-то не так. Не вытащу тебя вовремя. Представь, что ты умрёшь там – по-настоящему и навсегда. Не стоит ли отложить бой и подготовиться как следует?

– Нет. У меня гораздо больше шансов справиться с Быкоголовым в Долине Колокольчиков, потому что здесь это будет борьба не только за себя, но и ради других. И мне кажется, что в данном случае я становлюсь не уязвимее, как считает Морган – мол, я вмешиваюсь в чужую систему, поэтому наверняка получу по башке, – а как раз таки сильнее… Я объединю свою проблему с проблемой Долины, чтобы в итоге оказались решены обе.

– «Объединю» можно было бы сказать, если бы ты каким-то чудом затащила Силграса в свой сон вместе с собой и вы вместе разобрались бы с Минотавром, – парировал Берти. – А так ты собираешься оплатить всё из своего кармана. Щедрые люди – это прекрасно, но нельзя спасти целый мир на сдачу от другого подвига.

Я открыла рот, чтобы возразить, а потом резко захлопнула его.

– Это гениально, – выдохнула я.

И Берти, уже собиравшийся вкинуть следующую реплику, будто споткнулся о мои слова и вскинул брови. Я вскочила на ноги.

– Надо попробовать! Наверняка есть способ сделать так, чтобы Авалати вместе со мной попал в моё сновидение! Я надеялась протащить туда меч, уснув с ним в обнимку, но в теории я могу уснуть и с Силграсом…

– Э, – сказал Берти. – Тинави, так ты можешь договориться до того, чтобы целую армию туда пропихнуть. Я не уверен, что это так работает. Ты же не переносишься с кроватью.

– Зато переношусь в пижаме.

– Ну, я тебя с этим поздравляю, конечно… – Выражение лица Берти изящно колебалось где-то между шутливым и обалдевшим. – Прах, на самом деле… На самом деле это могло бы сработать, – задумался он. – Надо обсудить завтра с Силграсом. Вдруг он знает способ? Ну и в целом: если мы предположим, что перенестись в сон вместе с тобой в принципе возможно, надо понять, кому лучше это сделать.

– Как мы только что выяснили, это должен быть Силграс, потому что решать там мы будем его проблему – во имя честного сотрудничества, вселенского баланса и всего такого. Ну или Тофф. Но зачем брать Тоффа, если можно взять Силграса?

– И действительно, – рассмеялся Берти, вероятно, из-за моей непосредственности. Потом покосился на сновидческий гребень, лежащий возле подушки. – Вообще, мы могли бы сейчас потестировать гипотезу об объятиях. Но нас некому будет разбудить, если что-то пойдёт не так, а если мы с тобой завалим Минотавра раньше срока, то весь план с Долиной пойдёт коту под хвост.

– Думаю, завтра мы спокойно успеем опробовать наши идеи! – взбодрилась я. – Проснёмся и со свежими силами будем всё тестировать. Но даже если окажется, что ни одна из гипотез не работает, лично я унывать не собираюсь. Изначальный план никуда не девается. Я готова разобраться с Минотавром в одиночку. Правда. Всё будет хорошо.

– Да я верю, что готова. – Губы Берти тронула улыбка, однако затем он вздохнул. – Но, повторюсь, меня всё-таки за самое сердце дёргает мысль о том, что ты можешь там умереть, госпожа Страждущая. Это настолько не сочетается с моим представлением о чём-либо хорошем, что дрожь берёт. И, кстати, я правильно понимаю, что если ты погибнешь, то вся та потрясающая ватага людей, о которых ты мне с таким упоением рассказывала, явится сюда и просто-напросто разберёт Седые горы по камешку, а из меня, как из ответственного лица, хладнокровно вытрясет душу?

– Они не узнают, что ты был ответственным лицом. Даже я этого не знала. Ты какой-то самопровозглашённый.

– Да я сам явлюсь к ним, посыпая голову пеплом. Я удручающе честный парень, неужели ты ещё не заметила?

Я рассмеялась:

– Берти. В одиночку или с кем-то, завтра или когда-либо, во сне или наяву – я справлюсь. Поверь мне. Иногда так важно, чтобы кто-то в тебя поверил. Иногда достаточно только этого.

Наши взгляды встретились. В глубине глаз Берти плясали отблески лунного света, и мне сразу вспомнились глубокие синие воды Шепчущего моря. В самую короткую ночь в году они полны переливающихся жемчужин, которые держат над головой ундины, поющие Песнь Неба под крестами южных созвездий. Волшебную песнь, очаровывающую, призванную оберегать море от тьмы и дарить любовь.

Голден-Халла положил руку мне на плечо и испытующе посмотрел в глаза. Как будто сосредоточенно искал в моём лице ответ: не лгу ли? Правда ли уверена в себе? Или просто слишком хороша в обманах?

– Берти… – мягко, с лёгким укором шепнула я, согретая этим предполагавшимся как суровый взглядом.

Шёпот получился куда более нежным и женственным, чем я планировала. В тишине замершей комнаты он прозвучал как шорох крыльев вспорхнувшего с ветки соловья.

И тогда зрачки Голден-Халла расширились. Не успела я что-то ещё сказать, как он наклонился и поцеловал меня.

Ох…

Мне показалось, что я глотнула молодого лесного вина – искрящегося, невесомого, как танец нимф на выпавшей до рассвета росе. Приоткрытые губы, сбившееся дыхание и горячий язык, длинные пальцы, огладившие мою скулу, подбородок, шею – поцелуй был как лето: удивительный и скоротечный. Как цветы и кофе, как хло́пок и лён, как далёкая мелодия виолончели, плывущая над полуночными холмами.

Я почувствовала, как у меня пылает лицо. Голден-Халла проскользил губами вдоль моей щеки.

– Если позволишь, я поцелую тебя ещё раз. – Его горячее дыхание опалило мне ухо. – Мы никому не скажем.

Мурашки побежали по моему телу и что-то сладко потянуло в животе оттого, каким проникновенным и тихим был его голос. Я судорожно вздохнула.

– Я думаю, – потянувшись к нему в ответ, позволив красно-рыжим прядкам волос щекотать мне кожу, шепнула я так заговорщицки, будто кто-то мог нас подслушать, – я бы действительно хотела ещё один поцелуй, Берти. Или два. И да, мы никому не скажем. В том числе друг другу: уже начиная с завтрашнего утра это будет секретом, и…

– Хватит болтать, – хрипло оборвал он и, обхватив меня за талию, уложил на кровать. Он навис сверху и стал целовать меня в уголки глаз, и в губы, и в шею, и снова в губы.

Мне казалось, кто-то сорвал с меня все предохранители чувств. Лёгкость, переменчивость, текучесть, свобода – когда я закрывала глаза, мир плясал вокруг нас с Голден-Халлой, полный синих, изумрудных и жёлтых красок, напоминающих о лесных фонариках в темноте потаённой рощи, и мне хотелось глотать воздух полной грудью, но в то же время я задыхалась в сладкой жаркой тесноте между нами. В поцелуях Берти оказался таким же непредсказуемым, как в жизни, и открытость перемешивалась в нём с запрятанной опасной силой, и мне это безумно нравилось.

Мурашки. Вздохи. То требовательные, то нежные касания сильных пальцев.

А ещё мне нравилось, что, вопреки всему, не возникало ощущения, будто происходит что-то фундаментальное, что нужно будет потом нести с собой и в угоду чему перестраивать наши отношения. Нет, близость с Берти напоминала просто ещё один наш с ним будоражащий, эмоциональный, глубокий и, конечно, игривый разговор, который давно хотелось завести, потому что эта тема с этим собеседником вызывала дикий интерес. И вот теперь так приятно и легко, потому «разговор» получается потрясающим, и твои ожидания полностью удовлетворены, и ты хочешь добавить ещё пару «фраз» – ключицы, шея, царапинки на его лопатках… – а потом покрыть это вуалью тайны и иногда очень глупо улыбаться, вспоминая.

Голден-Халла был до пепла горяч.

Наконец мы остановились, прислушиваясь к себе и друг другу, наслаждаясь невидимыми искорками, пляшущими вокруг: у мерцающего аквариума с осомой, на корешке книги, на покрывале, запястьях, ладонях, груди… Везде. Казалось, в комнате неуловимо пахнет свежескошенной травой и тёплыми солнечными лучами в начале июня.

В сердце смешались радость и боль. «Ничего фундаментального, – повторила я собственную мысль, убеждая себя. – Ничего. Ничего».

Мои щеки и кончики ушей пылали.

Помнится, знахарка Кайла предсказывала, что встреча с Берти сильно повлияет на меня. Да и предчувствие в хижине Голата говорило о том же. Сейчас я не могла объяснить, что именно изменилось во мне за это путешествие, но чувствовала, как в душе открылась какая-то запертая прежде дверца, и знала, что это – очень ценный дар, за который была бесконечно благодарна. В первую очередь ему – Голден-Халле. Но не только. Также Моргану, Силграсу, Хеголе, всей истории Долины Колокольчиков, сотканной из призраков прошлого, звучащих под луной признаний и тихих молитв о храбрости, нужной, чтобы совершать чудеса…

Моё сердце вновь сжалось.

Какое-то время мы с Берти молчали, кажется, думая примерно об одном и том же.

Затем Голден-Халла кашлянул, будто возвращаясь в реальность. Он нежно провёл пальцем по моим губам, потом своим пафосным жестом убрал со лба назад волосы и сразу же задорно улыбнулся, переходя на привычную нам дружескую манеру общения:

– Ну вот, так гораздо лучше! Теперь, когда ты вернёшься домой, у тебя останутся и такие воспоминания тоже. Не только дурдом с погодой, катание на санях и битвы с чудовищами, но и что-то более… – он вскинул брови, – волнующее.

– Битвы с чудовищами меня тоже ой-ой-ой как волнуют, – призналась я, тоже встрепенувшись и теперь сладко потягиваясь. – До дрожи.

– Вот ты поганка, – укорил Берти. – Не такого ответа я ждал!..

И у него было столь восхитительно осуждающее лицо в этот момент, что я рассмеялась. А он рассмеялся в ответ.

И вот мы, прижавшись друг к другу, уже хохотали в голос, долго и громко, как два очень опасных психа.

– Тинави, ты прекрасна, – утирая выступившие от смеха слёзы, сказал Берти.

– А ты волшебен и невероятен. Мы договорились, что произошедшее – секрет, но, прости, я всё же расскажу об этом Кадии. Иначе меня разорвёт.

– Кадии – ладно, Кадии – можно… – одобрил Берти. – А вот я Моргану, наверное, не скажу. Ну разве что в какой-нибудь особенно скучный день и не забыв перед этим оформить страховку. Он назовёт нас с тобой развратниками. И отлучит нас от своего дома.

– О да. И не поленится приехать на аудиенцию к Ноа де Винтвервиллю, чтобы пожаловаться, и тот авторитетно подтвердит: «Да, это грешно».

– «Грешно, грешно, грешно!»

И мы опять начали непотребно ржать. Боги, да мы просто на голову поехавшие два сапога пара.

И когда я уже хотела сказать Берти: знаешь, а хорошо, что наше приключение прошло в относительно безлюдных и ёмких энергически горах, ведь столицу вроде Шолоха или Саусборна мы своей совместной кипучей энергией просто развалили бы, вдруг случилось две вещи подряд.

Сначала мимо приоткрытого окна в сторону Избы-У-Колодца с дикой скоростью пролетел наш старый добрый снуи. Я не успела разглядеть его лицо, но он пищал так громко и взволнованно, что ничего хорошего это значить не могло.

А вслед за этим по всей Долине Колокольчиков раздалась череда взрывов. Мы с Берти ошарашенно переглянулись.

Прах.