Все шолоховские дети бесконечно упрашивают своих родителей строить им дома на деревьях. По статистике те, кому отказывают в этой просьбе, чаще всего впоследствии переезжают в квартал Роща Грёз, знаменитый именно такой архитектурой.

– Тинави, это не Асулен.

– Вижу… Зато нас хотя бы не расщепило.

– Боги-хранители! А что, могло?!

– Мм. Да. Ты не знал?

– Боги-хранители!.. – повторил сыщик.

Ведя этот диалог, мы с Берти задумчиво пялились в никуда.

Площадка для телепорта, на которую мы попали, была точь-в-точь как предыдущие две. Вот только находилась она на плоской, как блин, вершине горы. Перепад высот оказался настолько резким, что у меня перехватило дыхание. Под нами проплывали облака, окрашенные нежным розовато-персиковым цветом. Вдалеке мы снова увидели пик Осколрог – наш неизменный ориентир. Правда, теперь он оказался с другой стороны относительно солнца: кажется, на сей раз нас унесло куда-то на восток.

– А здесь красиво, – сказал Берти, когда мимо промчалась стая диких птиц.

– И холодно, – поёжилась я.

Потому что мы снова оказались в одной из заснеженных зон – и теперь стремительно одевались, стуча зубами.

– Получается, господин Голат решил переместиться из Асулена сюда, а уже отсюда отправился домой, – протянула я, когда мы с Берти начали спуск по узкой тропинке, опоясывающей гору. – Интересно, почему колдун так поступил?.. Охотился на кого-то? Спасал? И вообще. Шустро он!

– Неугомонный мужик, – согласился Берти. – Я даже жалею, что мы с ним в итоге не познакомились. О, смотри, козы.

И впрямь: под нами к отвесной скале жалось несколько горных коз. Их седым бородам могли позавидовать старцы из Башни магов, а в глазах с горизонтальными зрачками плескалось лишь спокойствие и презрение. Козы лихо распластались вдоль совершенно вертикальных камней, под ними были сотни метров пустоты, а они лишь флегматично, не моргая, жевали какие-то ветки.

– Знаешь, я уже как-то стал привыкать к тому, что ни праха не контролирую в этой поездке. – Голден-Халла шёл, спрятав руки в карманы и пиная кусочек льда. – Интересно, что это – мудрость или смирение?

– Усталость, – отозвалась я.

– Если что, заночуем в лесу. Думаю, я смогу построить и́глу по примеру некоторых племён севера: я разобрался в принципах подобной архитектуры в детстве. Строил из книг, правда, но вряд ли со снегом будет сложнее, – прикинул Берти.

Я с любопытством покосилась на него.

– И́глу из книг?

– Конечно! Неужели у маленькой тебя не было тайных убежищ?

– Были. Но я просто вешала простыни на кусты в саду: так, чтобы они со всех сторон спускалась до земли. Дальше – работа воображения, которое было моим лучшим другом до того дня, пока я не повстречала Кадию.

– Ты халявщица! – Голден-Халла рассмеялся. – А вот в иглу из книг и впрямь оживают миры. Главное: не поддаваться соблазну и не выдёргивать книги из стен. Так миры рушатся, – доверительно поделился он.

Мы решили действовать по вчерашней логике: идти в сторону Осколрога, а там, может, что-то и изменится.

Горы вокруг, освещённые вечерним солнцем, лежали, как сладости на витрине кондитерской. Снег сахарно искрился, укутанные им деревья были будто гигантские безе, а толстенькие снегири напоминали ягодки малины. Белые склоны, приятно пологие, разбегались по сторонам, упоительно петляя. Не успела я подумать, что это место стало бы идеальным зимним курортом, как вдруг…

Из-за скалы вынырнул лыжник в короткой мантии с капюшоном и полетел на меня со свистом, зажав палки под мышками. Я сделала то, что делаю всегда при быстром приближении маневренных объектов: осталась стоять на месте.

Не потому, что растерялась, наоборот! Опыт показывает, что будет безопаснее, если шустрый тип сам меня обогнёт, а не я буду полоумной белкой скакать у него на пути, напрашиваясь на травмы.

Однако в этот раз что-то пошло не так.

Лыжник, почему-то хрипящий, врезался в меня быстрее, чем я успела даже ахнуть. Я упала с грустными мыслями о том, что сейчас мы дружно полетим вниз по склону, вспахивая тот палками и собственными конечностями… Но, как выяснилось мгновение спустя, лыжник пролетел сквозь меня и как ни в чём не бывало помчался дальше.

– Что это было?! – поразилась я, возясь в снегу.

– Привидение вкупе с твоими плохими нервами. Почему ты упала? От неожиданности? – Голден-Халла протянул мне руку.

– Да нет, он сбил меня. По-настоящему. Кажется, это не просто призрак, а зловредный хохотун: раз умеет воздействовать на материю. И пакостит.

– Хм. Тогда представляю, как он обрадовался! Горы безлюдные, вряд ли ему часто удаётся кому-то подгадить. Поздравляю, ты наверняка подняла парню настроение.

– Странно, что его Голат не грохнул, – проворчала я.

– О боги, Тинави! Ты становишься злой.

– Да, но это потому, что замерзаю… И начинаю чувствовать голод.

– Почему же ты толком не поела в хижине? – Берти искренне возмутился. – Я же совал тебе сэндвичи перед выходом! Лучшие в мире сэндвичи с огурцом, Тинави!..

– Потому что мне совестно объедать незнакомца! Мы и так у него беззастенчиво порезвились. Представь, каково Голату будет вернуться домой? А уж и огурца его лишить в придачу…

– Почему это звучит так странно, – прыснул Берти.

Мы пошли дальше, но вскоре ситуация повторилась: теперь призрачный лыжник, чуть мерцающий в подступивших сумерках, сбил Голден-Халлу, нагнав нас со спины и издав странный хрип уже в самый последний момент.

На сей раз хохотун услышал множество нелестных эпитетов в свой адрес.

Да и третье нападение не замедлило совершиться. Умудрённая опытом, я встретила лыжника в чьяговской стойке «Лунный Воин», что в некотором роде напоминало стойку боевую – то есть должно было внушить почтение мелкой нечисти.

Но по факту я просто упала поживописней.

– Да-а-а, парню явно нечем заняться… – Берти цокнул языком. – Интересно, а вверх горы он тоже на лыжах едет или как? Я никогда ещё не встречал лыжников-привидений!

– Не знаю, – задумалась я. – Если едет вверх – я начинаю ему завидовать.

– А ещё он оставляет лыжню, смотри-ка…

И Берти кивнул на параллельные следы на снегу, едва видимые в темноте.

Странно… Если нападение на людей ради шалости – это нормальное поведение для хохотунов, то трата энергии на след – уже очень нестандартное решение. Потому что хохотуны, как и следует из названия, любят посмеяться – и делают пакости исключительно с целью повеселиться. Но кого может насмешить лыжня?

Разве что мы ошиблись с диагнозом, и на самом деле…

– Пепел, Берти! – ахнула я. – Это сигнальщик, а не хохотун! Кто-то попал в беду и создал свою проекцию, чтобы позвать на помощь. Он сбивает, чтобы привлечь внимание, и оставляет лыжню, чтобы мы пошли по ней!

– Думаю, ты права… Ведь если сигнальщик бродит в горах давно, – подхватил Голден-Халла, – то у него уже закончилась энергия для нормальной речи. Остались лишь хрипы.

Мы дружно уставились на лыжню. Темнота мягко обступала нас со всех сторон, небо затянули тучи, не пропускающие звёздный свет. Не лучшие условия для спасательной операции, но разве беды хоть когда-нибудь случаются кстати?

Я достала из сумки свой маленький дорожный аквариум с осомой: овальный и удобный, с тонкой ручкой. Бедная волшебная трава не ожидала, что её снова будут использовать в такой холод. Несмотря на толстое стекло, на светящихся зелёных травинках уже появилась изморозь, и я шёпотом, смущаясь Берти, пообещала своей лампе полив всякими полезными эликсирчиками по возвращении домой.

– Только не вянь, ладно? – погладила я гладкий бок аквариума.

И мы пошли вдоль лыжни. Лжехохотун-сигнальщик ещё трижды сбивал нас, однако его хрипы всякий раз становились всё одобрительнее и одобрительнее. Мы точно были на верном пути.

* * *

Лыжник нашёлся в горной расщелине.

Если бы не сигнальщик и след, мы бы ни за что не обнаружили пострадавшего – настолько она была глубокой.

Крича – «Помощь здесь, потерпите!» – мы кое-как умудрились спуститься, чудом сами ничего не переломав. Лыжник в ответ только постанывал, заставляя ледяные мурашки бегать у меня вдоль позвоночника: насколько сильно он ранен? Сможем ли мы помочь ему? Наконец мы добрались до бедняги. Выглядел он далеко не так плохо, как можно было ожидать.

Физиономия у него оказалась молодая, неожиданно лукавая, кожа покраснела, а на ресницах и бровях осели кристаллики снега. Пострадавший тяжело дышал, не спеша открывать глаза. Никаких видимых ранений я не заметила. Лежал он тоже довольно ровно, спокойно.

Я перебирала немногочисленные лечебные зелья, которые нашлись в сумке, а Берти пытался разговорить незнакомца.

– У вас что-то болит? Вы можете шевелить пальцами ног? Рук?..

Лыжник лишь кивал.

– Здесь так пустынно, – продолжил Берти. Он наколдовал шар тёплого света, но не слишком горячий, и теперь водил им вдоль тела лыжника. – За несколько часов мы не увидели ни намёка на поселения. Что же вы здесь делали?

– Наслаждался роскошным катанием, вашу ж мать! Что, неясно, что ли, слепцы?!

Выбранный эликсир так и выпал у меня из рук. Какая… неожиданная реакция на спасение.

– Но про «пустынно» – это вы бред несёте! – пронзительно продолжил незнакомец. – Я тоже так думал, но до вас явился ко мне тут ещё один тип, спаситель хренов! И не спас, урод, чтоб ему башку гули болотные отвинтили! Постоял и ушёл! Спрашивается, что у него с мозгами?! А вы что стоите? Лечите меня, хмыри!

Мы с Берти растерянно заморгали.

– А он как-то мотивировал отказ спасать вас? – Я честно попыталась сохранить нейтрально-дружелюбную интонацию.

Человеку плохо, человек проголодался, испугался и замёрз. Дыши, Тинави, не ори на него в ответ, будь выше этого.

– Сказал, что я недостоин спасения! Что он, дескать, специально искал меня тут: какая-то гребаная птица увидела днём моё падение и сообщила ему. Но он, псина недорезанная, увидел меня своими глазами и не вдохновился! Заявил ещё: мол, спасибо скажи, что я тебя убивать не буду! Так ещё и на лыжную палку мою наступил, ублюдок!

– Так, знаете, для лечения вам в первую очередь надо заткнуться, – перебил его Голден-Халла и сложил пальцы в заклинание Тихой Дрёмы.

Лыжник начал орать что-то ещё, начинающееся на букву «ё», но уснул, не договорив.

Берти повернулся ко мне:

– Если на предыдущего спасателя – и что-то мне подсказывает, что я знаю, кто это был, – вылился такой же ушат помоев, я не могу осуждать его за отступление… Ну. Почти не могу. Давай вытащим этого парня отсюда, поставим на лыжи и спустим под гору. Что называется, в добрый путь.

– А ты ещё меня злой называл.

– Я был молод и глуп, но эти полчаса всё изменили. Прости.

Мы осторожно подняли бесчувственное тело и потащили наверх. Делать это пришлось при свете звёзд, которые, хвала богам, наконец-то показались на небе: тащить и пострадавшего, и фонари было бы просто невозможно.

Уже когда мы оказались наверху, я вдруг заметила кое-что странное в нашем лыжнике.

– Э-э-э. Берти.

– Что? – пропыхтел детектив.

– Мне кажется или у него из-под мантии торчит… хвост?

Сыщик остановился как вкопанный. Посмотрел вниз. Тихонечко застонал.

Ибо хвост действительно был. Лисий, шикарный, пушистый.

– Тинави, – Голден-Халла понизил голос до шёпота. – Помнишь, я вчера рассказывал тебе о травкёрах? О той неприятной нежити с лисьими элементами?

– О нет, – сказала я.

– Клади его. Быстро. И сваливаем.

Но мы не успели опустить нашу ношу и тихонечко ретироваться – ничего-ничего, раз он и так мёртвый, то и без нашей помощи оклемается, – как лыжник резко открыл глаза.

Они у него оказались ярко-оранжевые, с вертикальными звериными зрачками.

– Эй, хмыри, я забыл спросить: а травяного ликёра у вас нет?

В общем-то, тут мы его и уронили.

С лыжника слетела шапка, обнажив два лисьих уха на макушке. Мы отшатнулись в разные стороны. Травкёр визгливо расхохотался, поднялся на ноги и раскинул руки в стороны.

– Ха! – сказал он. – Чтоб вы сдохли!

А потом нацепил лыжи и как ни в чём не бывало покатил прочь.

– Нас только что прокляли, как я понимаю? – Я напряжённо повернулась к Голден-Халле.

– Да, – кисло подтвердил он. – Вот так и спасай людей…

– А насколько сильны проклятия травкёров, напомни, пожалуйста?

– Ну, – Берти сосредоточенно взъерошил себе волосы. – Обычно они не критичны! Но и характер у большинства травкёров получше. Этот какой-то совсем сбрендивший.

– Да уж.

– Но вряд ли мы действительно умрём, как он нам пожелал.

– Ох.

В этот самый момент травкёр неожиданно развернулся и поехал обратно. У меня в душе затеплилась слабая надежда, что он осознал несправедливость своего поведения и теперь мчит извиняться и отменять проклятие, но не тут-то было.

– Эй, погодите, а где мои палки? – заорал травкёр ещё издалека. – Вы куда их дели, псы?! Мог бы ещё раз проклясть – проклял бы! Да я эти палки ещё при жизни зачаровывал! Специально потом возвращался в ту долбаную деревню, где куковал с этими придурками, чтобы их забрать из сарая!

– Стоп, что? – Мигом забыв о проклятии, я подалась вперёд. – В смысле: «зачаровал при жизни»? Вы помните свою жизнь до перерождения?

– Жизнь не помню, палки помню, классные были! – рубанул ладонью по воздуху травкёр. – Остальное восстановил дедукцией!

– А как же тот факт, что после смерти у вас сменилась искра с золотой на зелёную?!

– Чё? – скривился травкёр. – Девка, хватит нести какую-то фигню, отвечай на мои вопросы!

– Берти, – игнорируя прибабахнутую нежить, я с вытаращенными глазами повернулась к сыщику, – если его заклинание, наложенное при жизни, работает до сих пор… А что, если Хегола… Если Хегола умер с именем Эльзы на устах и стал… Таким же…

– О нет. – Берти сглотнул. – Пожалуйста, нет! Я даже представлять этого не хочу!

– А, блин! Вот и палки! – меж тем обрадовался травкёр, наклоняясь над каким-то сугробом. – Ну всё, бывайте, псы! Ха, недолго вам осталось!

И на сей раз он укатил окончательно. Вилял пушистый хвост, вызывающе торчали лисьи уши на макушке.

Мы с Берти долго огорошенно смотрели ему вслед, и снежок подло присыпал нас, превращая в ещё два сугроба.

Наконец Голден-Халла встряхнулся, как тот самый, небо прости, пёс, которым его (ну и меня заодно) столько раз обозвали.

– Мы зря драматизируем! – решительно сказал Берти. – Давай думать логически. Почему мы сразу зациклились на травкёре? В смысле, я понимаю почему: внезапная душевная травма и всё такое, но… В Седых горах куча разной разумной нежити. Если Хегола и стал какой-то из них, то не обязательно этой.

– Тоже верно, – кивнула я. Но, сбросив капюшон, расстроенно запустила руки в волосы: – Однако мы с тобой надеялись, что искра Хеголы ещё горит!.. Что он всё ещё личность: со своей памятью, характером и так далее! А если он просто нежить…

– Так, не психуй раньше времени, Страждущая. Во-первых, это лишь одна из гипотез…

– Но она соответствует тому факту, что Хегола почему-то оставил сундук в Асулене. Помнишь: травкёр не может делать себе ликёр, потому что целебные травы – чистые, а он – нечистый и не может касаться их? С сундуком, должно быть, произошло то же самое. То охранное заклинание было светлым. Хегола стал тёмным. Всё. Он не может забрать свои колокольчики, даже если помнит о них.

– Прах. – Берти устало потёр глаза руками. – Действительно сходится. Но знаешь, это всё ещё просто идея! Давай не будем сами себя закапывать в яму, которая не очень-то нам и нравится! Плюс я не договорил: нежить тут бывает разная. Может, какая-то из них и нормальная, пусть даже тёмная, с зелёной искрой и далее по списку. Давай сейчас мы сосредоточимся на том, что нам надо всё-таки куда-то двигаться, пока мы не околели. А там разберёмся.

– Ладно. – Я сглотнула, стараясь не впадать в преждевременное уныние – мой второй любимый порок после любопытства. – Ты прав. Если что, мы можем разыскать Голата и хорошенько расспросить его на тему нежити. Не зря же нам подвернулся этот охотник, да? Я верю, что никто никому не встречается просто так.

– Умничка. Я тоже в это верю. – Берти кивнул и набросил мне капюшон обратно. – А теперь пойдём.

* * *

Мы долго шли молча. Говорить уже не было никаких сил. Кажется, мироздание решило устроить мне внеплановую проверку на выносливость, а не отпуск. Вернусь, попрошу Полынь вписать в мою характеристику два новых пункта: «морозоустойчива» и «несгибаема».

Луна была уже высоко, когда мы поднялись на очередную возвышенность, и… Увидели внизу изгибающийся изящной волной погодный разлом. А за ним – деревушку, лежавшую в глубокой долине, будто на ладони у доброго великана. Она была ещё очень далеко от нас – пустые пространства обманчивы! – но всё же появился шанс добрести туда до наступления рассвета.

– Ура-а-а-а! – заорала я, не сдерживая чувств.

Я повернулась к Берти, требуя от него разделить со мной ликование, и с некоторым беспокойством обнаружила, что спутник смотрит на деревню с открытым ртом. Взгляд у него был стеклянный.

– Всё нормально?.. – подобралась я. Только ещё одной беды нам не хватало!

Берти вытянул шею, как будто это могло помочь ему рассмотреть поселение получше.

– Тинави, а ты тоже видишь в центре озеро в форме кешью и ряды цветущих абрикосовых деревьев возле него?

– Ну да.

– И там ещё, кажется, угадывается часовая башня с острой крышей, да?

– Голден-Халла, ты меня пугаешь. Только не говори мне, что это очередное проклятое местечко и мои только что появившиеся мечты о горячей ванне идут прахом.

– Нет.

Сыщик вдруг расплылся в улыбке.

– Наоборот. Это, – он щёлкнул пальцами обеих рук, направив указательные на меня, большие – вверх, и ликующе перевёл всю эту конструкцию в сторону деревни, – Соловьиная Песня! То есть деревня, неподалёку от которой живёт Морган.

Я распахнула рот.

– Насколько неподалёку? – прошептала я.

Берти, двигавший пальцами вдоль горизонта, будто искавший цель для выстрела из арбалета, замер, указывая ими на снежный холм к западу от нас. На нём, поначалу не замеченное в ночи, притаилось двухэтажное шале.

– Прямо там, – широко ухмыльнулся Голден-Халла.

Стоит ли говорить, что после этого у нас открылось второе дыхание.