Vale et memor sis mei.

«Прощай и помни обо мне».

Они сияли темно-оранжевым огнем, напоминающим лаву, еще более устрашающим, чем у Тилваса в моменты колдовства.

– Здравствуй, Джерри, – ощерился лис, поднимаясь на все четыре лапы и тоже, как и тень, увеличиваясь – до размеров крупного горного волка.

Голос пэйярту звучал как будто из-под земли. Он был низкий и раскатистый, очень древний, будто со мной говорили сами скалы и кедры, побережья и горы, ущелья и долины, составляющие Шэрхенмисту. Я вспомнила, как поразил меня голос паука оришейвы в монастыре Северного креста – но даже он по сравнению с голосом Белого Лиса был лишь тенью от тени.

– Здравствуй, пэйярту, – ответила я.

– Ты смогла вытащить меня из моего ferkhen.

Пэйярту медленно, хищно пошел по границе вокруг сияющей схемы. Мрамор, составлявший статуэтку, теперь казался текучей изменчивой субстанцией: то ли водой, то ли металлом, то ли самим временем, сгущенным до одного мгновения. Мне казалось, что если пэйярту дотронется до схемы, или меня, или Тилваса, то даже легчайшее прикосновение окажется сокрушительным, как падение многотонного храма.

Воздух трещал от переизбытка силы.

– Да, пэйярту. Я смогла, – твердо сказала я. – И я прошу тебя вернуться в Тилваса вновь.

– Зачем мне это? – Лис с притворным любопытством наклонил голову.

С такой же интонацией он мог бы сказать «мне это незачем».

– Затем, что на этот раз все получится – ровно так, как должно было быть изначально. Ты видел: артефакт работает, ритуал проведен по всем правилам. Ты больше не будешь разорван, твоя душа перестанет утекать сквозь трещины в медальоне. Ты объединишься с Тилвасом по-настоящему. Клянусь.

– Я не прошу гарантий, воровка. Я спрашиваю зачем.

Я почувствовала, как капелька холодного пота стекает у меня по виску.

Гурх. Я не так представляла наш разговор. Точнее, я знала, что лис спросит об этом. Но я думала, пэйярту будет больше похож на Тилваса, раз столько лет они были одним целым, пусть и сломанным… Я не ожидала увидеть настолько древнюю сущность. Глухую к жизни. К состраданию.

Глухую ко мне.

– Твой враг, горфус. Он тоже в человеке, о чем тебе должно быть известно. Ты ведь знаешь все, что знает Тилвас, верно?

Пэйярту медленно утвердительно кивнул и белой лапой потянулся к одной из ниточек схемы. Она задрожала при его приближении, зазвенела. Она бы неминуемо порвалась, но в последний момент лис лениво убрал лапу прочь, стабилизировав плетение.

– С помощью Тилваса ты сможешь избавиться от горфуса, остановить его, – продолжала с нажимом я. – Поквитаться с врагом, причинившим вред стольким людям и рёххам.

– Мне это неинтересно.

Мне показалось, что меня ударили под дых.

– Меня не интересует месть и дела горфуса, – скучающе повторил пэйярту. – Это он, Черный Волк, всегда хотел чего-то от меня. Ему нравятся боль и страдания других. Мне – нет. Если я буду в Тилвасе, мне придется бороться с горфусом. А мне этого не хочется. Зато, если я вновь буду свободным рёххом, я просто покину остров, и что будет твориться здесь, меня не касается.

– Хорошо. Предположим. Но Тилвас! Он умрет без тебя. Он погибает прямо сейчас. Ты шесть лет жил в нем. Неужели тебе не жаль его, Лис? Он был твоим домом.

– Он был моим ferkhen! – зарычав, перебил меня пэйярту.

Глаза рёхха полыхнули яростью.

– Он… он не хотел, – мой голос впервые за разговор дрогнул. Я понимала, как жалко звучат эти слова, но тихое отчаяние постепенно затапливало меня – соразмерно тому, как я слышала сзади затихающие хрипы умирающего во сне Талвани.

Лис зевнул, сел и почесался задней ногой.

Он играет. Он во что-то играет, чего-то ждет от меня… Но чего?

– В конце концов, ты ведь зачем-то вселился в Тилваса тогда, на острове Нчардирк? У тебя была веская причина, верно? – мой голос стал медленно обретать прежнюю уверенность. – Чего ты хотел, пэйярту? Скажи.

Лис навострил уши.

– Ты хотел познать жизнь человека, – прищурилась я, шагая к нему. – Ты хотел узнать, каково оно: жить в теле, как в тесном доме, из которого никак не выйдешь, и одновременно быть совершенно свободным – при условии, что тебе хватит смелости взять эту свободу. Быть таким маленьким по сравнению с миром – и одновременно почти всемогущим. Ошибаться и подниматься вновь. Поддаваться чувствам, мыслям, бросаться в жизнь, как в омут с головой, создавать себя и свой путь – самому… Видеть. Слышать. Обонять. Говорить. Трогать. Учиться сосуществовать с миллионами других таких, как ты. Ненавидеть. Любить. Бояться. Восторгаться. Смеяться и плакать. Ты хотел жить, Белый Лис. И ты все еще хочешь этого, раз сидишь здесь передо мной, а не сбежал в далекие кедровые рощи – ведь в нашем ритуале нет ничего, что держало бы тебя. Ты говоришь со мной, потому что это тебе интересно. Ты хочешь вернуться в Тилваса. Сам. Я зря тебя уговариваю, ведь ты и так вернешься в Талвани.

К концу монолога мой голос окреп.

Белый Лис ощерился.

– Какая самоуверенность, – почти выплюнул он, поднимаясь и отворачиваясь к выходу.

Мое сердце будто пробило стеклянной стрелой. Я ошиблась. Все кончено.

Но, поднявшись на первую из ступеней подвала – тени следовали за ним, как свита, – пэйярту вдруг остановился и обернулся.

– Впрочем, ты права. Я хочу вернуться в Тилваса Талвани. Но только при одном условии.

– Говори, Лис.

– Я хочу, чтобы ты дала ему то, что он ищет. От чего сама закрываешься. Не сразу. Не по принуждению. Но я хочу, чтобы ты зажгла свет.

– Я не знаю, о чем ты.

– Всё ты знаешь. В своих мыслях ты нередко называешь вас людьми, танцующими в темноте. Уставшими, спотыкающимися на каемке вечности. Людьми с дырами в груди, в которых нет ни любви, ни надежды, только долгая смерть, подкрадывающаяся из-за угла, людьми, обреченными на угасание, родившимися, чтобы исчезнуть, ничего не создав. Но я не для того становлюсь человеком, чтобы утонуть в темноте, Джеремия Барк. Либо однажды ты зажжешь для Тилваса свет, либо дай ему умереть прямо сейчас – потому что время неважно, если оно оканчивается темнотой.

– Нельзя зажечь свет для кого-то другого, Лис. Мы делаем этот выбор только для себя.

– Но можно показать, где находится свет. Зажечь свой фонарь и дождаться.

– Не факт, что другой на него пойдет.

– Тилвас уже шел.

– Я не понимаю.

Глаза пэйярту горели, как огромные костры на далеких холмах, что зажигают в но́чи приветствия мертвых. Лис сидел неподвижно, как статуя. Дым благовоний, заполнявший подвал, заставлял меня дышать медленно, осторожно. У меня слезились глаза, но я не знала от чего: от едкости горящего шалфея или оттого, что наш диалог, слишком смутный, слишком обскурный, заставлял мое сердце биться чаще.

– Я хочу дополнить историю Тилваса Талвани, которую ты знаешь, несколькими деталями, которые он опустил или исказил, – сказал лис. – Наши отношения были не такими простыми, как он рассказал вам с Мокки Бакоа.

Я кивнула.

* * *

Рассказ пэйярту

Ты уже знаешь, что Тилвас, наследник одного из самых древних родов Шэрхенмисты, родился в замке Крыло Заката. Его отец был шэрхен, но мать – из Шолоха. Леди Талвани никогда не хотела быть чьей-либо матерью, и уж точно не в таком юном возрасте – по меркам Лесного королевства. Называя вещи своими именами, они с отцом Тилваса просто сбежали из замка, когда у них родился сын, оставив его на воспитание деда, бабушки и многочисленных слуг.

«Послеродовая депрессия, надо развеяться».

Они вернулись через несколько лет, чтобы выяснить, что их мальчик «какой-то не такой». Видит то, чего нет. Незримых сущностей, населяющих Шэрхенмисту. Они хотели забрать его на материк, но дед и бабушка не отдали. Тилвас остался с ними в Крыле Заката.

Тилвас получил домашнее образование. Он рос настоящим джентльменом: изысканно одевался, говорил на семи языках, умел превосходно танцевать, цитировал древнюю поэзию и разбирался в искусствах. При этом он был угрюмым, замкнутым, молчаливым снобом. Впрочем, в своем амплуа Тилвас чувствовал себя как рыба в воде и проводил свою юность в тенистой прохладе замковых библиотек, за работой.

– Ты состарился быстрее, чем вырос, – однажды в шутку сказал дед.

Тилвас серьезно обдумал эти слова. Но нет. Нет. Ему еще предстоит вырасти. Тогда, в Крыле Заката, он закладывал фундамент своей личности – полезные привычки, изысканные манеры, но его реальная жизнь точно должна быть связана с его даром. Если для этого надо будет пожертвовать всем – Тилвас сделает это. Он готов к судьбе гения, хотя, судя по книгам, эта судьба всегда незавидна.

– А как же любовь? – говорила бабушка. – Как же люди?

– Я не уверен, что это моё, – рассудительно отвечал Талвани. – Мой дар – вот что важно. Ведь он дан мне не просто так? Должна быть цель, верно?

Дальше, о чем тебе известно, Джеремия Барк, Тилвас поступил в университет имени Рэндома, на факультет заклинателей. Там он начал свою тайную охоту на незримых обитателей кампуса – в рассказе для вас с Мокки он значительно преуменьшил важность той деятельности для себя. Он буквально жил этим в свободное от учебы время. Также он не сказал вам, что у него не было друзей. Вообще. Тилвас был элегантным, умным, воспитанным одиночкой-аристократом, держащимся отдельно от всех остальных. Может, ему было скучно с ними. Может, он презирал их – слепцов. Они завидовали его запонкам.

Только вследствие знакомства с Галасой Дарети у него появился человек, с которым он мог разговаривать больше получаса – и с удовольствием…

Когда после выпуска к нему пришел сэр Айтеш, Тилвас был счастлив. Настоящая жизнь начинается. Сноб-отличник в университетском джемпере наконец-то станет тем, кто делает нечто важное. Годы одиночества и замкнутости будут оплачены. Aliquam ut faciam mirabilia. Пришло время творить чудеса.

Дальше: пробное задание. Остров Нчардирк. Вежливая попытка сойтись с местными жителями: надеть их медальон на грудь, чтобы им было приятно. Охота за слявкойли. Неудачная. Падение со скалы. Подступающая смерть.

И мое появление.

Десятки и сотни лет я жил вдали от человеческих городов и не знал об Ордене Сумрачной Вуали. И да. Я захотел попробовать смертную юдоль. Несмотря на то что наш ритуал прошел совсем не по плану и меня расщепило между Тилвасом и амулетом, поначалу это не казалось проблемой. Я чувствовал лишь страшное, потрясающее возбуждение.

Оказывается, у воздуха имелись запах и температура. У самого меня обнаружились прекрасные пальцы, уши, ноги, тридцать два крепких белых зуба. Когда я касался предметов, я ощущал их гладкость или шершавость, жесткость или мягкость. Мир материи был моим личным подарком, и мне не терпелось его развернуть. Все шуршащие слои, один за другим.

Личность Тилваса Талвани – сосредоточенная, рафинированная – ушла на задний план при моем подселении. Я был куда сильнее испуганного умирающего мальчишки. Я затолкал его в самую глубину, в дальний угол сознания.

Сдержанный джентльмен превратился в обожающего нарушать правила весельчака. Как по мне, я позволил этому зануде наконец раскрыться.

Мы вернулись в Пик Волн. Мы обманули Орден Сумрачной Вуали. Мы зажили на полную катушку – я обнаружил в морской столице тысячи других людей. Это было потрясающе. Столько возможностей с каждым из них. Первое «Привет» – и ты никогда не знаешь, во что оно превратится дальше. Дружба. Флирт. Драки. Ненависть. Интриги. Игры. Партнерство. Обманы.

Из родового замка Крыло Заката мне писали, что бабушке Тилваса плохо в последнее время, стоит приехать. Но у меня не было времени и желания навещать чью-то бабку. Я дышал в унисон со столицей, я не мог оторваться от пульсирующей жизни Пика Волн.

«Ты была права, бабушка, – написал я в Крыло Заката почерком Тилваса Талвани. – Общество и люди – это прекрасно. Куда прекраснее дара».

«Я не говорила ”общество”. Я сказала тогда другое слово, Тилвас», – пришло от нее.

Мне было лень вспоминать.

Именно в те первые месяцы после Нчардирка родилась моя репутация «шалопая». Заслуженная.

А потом однажды после бала у наместника Исцинари я узнал, что бабушка и дедушка Тилваса умерли. Точнее, умерла бабушка, к чему все и шло. А дед выпил яд, потому что не хотел жить без нее.

«Мы любим тебя, Тилвас», – было написано в его прощальном письме. «Жаль, что ты так и не приехал», – как будто бы читалось между строк.

Я почувствовал… Я не знаю, как это описать. Ярость? Отчаяние? Стыд? Боль? Непонимание, за каким гурхом я это чувствую?

Личность Тилваса слабо билась где-то в глубине меня. Я испытывал смутное волнение, подобного которому пока не возникало у меня в нашем симбиозе, чего бы мы ни делали в столице. Я собрал вещи и поехал в Крыло Заката.

И там, едва моя нога переступила мшистый порог древнего замка, Тилвас взбунтовался.

Он подавил мою личность. Захватил тот круг света в голове, из которого, как мне казалось, я живу и действую с момента подселения. Как безумный, совсем не похожий на того немногословного и бесстрастного студента, каким он был раньше, Талвани промчался по замку, срывая гобелены, рыча, распугивая слуг. Он нашел невидимых сущностей, живших здесь испокон веку, тех, с кем разговаривал еще в детстве, пугая нянек, он пленил их заклинаниями, он потребовал:

– Верните их. Пусть они вернутся. Найдите их искры. Верните их. Я приказываю вам.

Но духи не могли помочь молодому хозяину замка.

И тогда Тилвас Талвани остановился перед старым зеркалом в замковом фойе. Он сжал медальон двуглавого ворона. Он посмотрел своему отражению – мне – в глаза.

– Пришло время тебе поработать, пэйярту.

То, как он сказал это, заставило меня зауважать своего ferkhen, которого прежде я считал лишь телом.

Мы отправились в кедровую рощу возле бегущей воды, на скале неподалеку от замка – в таких местах, Тилвас знал это, мощь пэйярту возрастает. Там Тилвас Талвани попробовал использовать мою силу, чтобы вернуть семью с Той Стороны. Деревья ломались и гнулись. Тучи нахлынули с моря, топя Шэрхенмисту в густой черноте. Со скалы вниз срывались камни, фамильный замок стонал, одна из башен обрушилась.

Ничего не вышло. Это вне человеческих сил, вне сил рёхха – вернуть погибших.

Талвани упал на камень, он рыдал, сотрясаясь, и дождь тугой серой стеной скрывал колдуна от мира.

Но пусть Тилвасу не удалось возродить мертвых, он сумел тогда сделать кое-что другое. Он достучался до меня. Ему было так плохо, что я, живущий в нем, будто перерождался внутри этой боли.

Тогда, на скале, Тилвас вдруг с острой ясностью понял, что люди – это действительно самое важное. Важнее дара.

А я понял, что важность людей – это не власть над ними. Не игры. Не обладание.

Важно совсем другое. Это и те, кого ты любишь.

И кого у Тилваса Талвани теперь не было. И тем более не было у меня, Белого Лиса, сколько бы веков я ни жил на земле.

Вот в тот момент мы объединились по-настоящему.

Наши личности и желания, хотя физически часть меня оставалась в медальоне, а моя память по большей части была скрыта от смертного юноши.

Одиночество сдавило меня на той скале, как тиски. Прошли долгие часы перед тем, как я наконец поднялся с камня. И тогда я почувствовал что-то странное, какую-то слабость и ужас. Я взял свой амулет двуглавого ворона и увидел, что на его внутренней стороне появилось серое пятнышко…

Бум.

Бум.

Бум.

Что-то билось в моей голове, какое-то старое знание, будто магическая книга в волшебной клетке. Я подошел к бегущей воде и, глядя в свое отражение, вдруг осознал – я не должен был колдовать, пока мы с пэйярту не разберемся с амулетом. Я совершил огромную ошибку. Для той части меня, что спрятана в медальоне, будто перевернулись песочные часы. Посыпалось время. Стал слышен шорох, похожий на тихий, с ума сводящий шепот мёртвых из-подо льда. Я знал, что, когда время кончится, мы оба умрем. Надо было что-то делать.

Только тогда у меня появилась цель избавиться от медальона. Я продал замок. Стал учиться артефакторству. Продолжил играть роль щеголя для всех вокруг, а сам погрузился в науку.

И, конечно, это было хорошим вектором движения.

Но беда в том, Джеремия Барк, что тот свет, то простое и ясное озарение, засиявшее во мне – в нас с Тилвасом – на скале у Крыла Заката, я потушил.

Я хочу, чтобы ты зажгла его вновь.

* * *

– Это все, – сказал пэйярту.

Тень рёхха была такой огромной, что на стене подвала умещался лишь контур оскаленной морды. Я стояла внутри схемы-плетения, обняв себя за плечи. Энергетические нити уже потрескивали и иногда мигали – мы держали их слишком долго, куда дольше, чем планировалось. Тилвас в центре рисунка не шевелился. Я боялась, что, независимо от моих слов, может оказаться слишком поздно.

Талвани слишком долгое время пробыл без рёхха. Возможно, он уже мертв, и тогда все было зря, и тогда рассказ лиса о ценностях скорее походил на издевку, чем на откровение, пробившее белую шкуру древнего духа.

Пэйярту наклонил голову набок и сказал еще раз:

– Зажги свет, Джеремия. Хотя бы в себе.

В этот раз интонации лиса были похожи на тон Тилваса. И не успела я ответить, как пэйярту вдруг прыгнул вперед, на меня.

Огромная белая тень, в прыжке еще выросшая в размерах. Кружево энергетических нитей затрещало и стало рваться, шипеть, распадаясь тут и там, давно потухшие свечи вспыхнули ярким рыжим пламенем, взметнувшимся до потолка. Вновь раздалось настойчивое, громкое щелканье из артефакта Объединения, теперь оно становилось громче и громче до тех пор, пока весь мир не растворился в этом звуке, пугающе похожем на клацанье зубов.

«Он хочет нас убить», – пронеслась у меня в голове дикая мысль при виде распахнутой пасти пэйярту, в которой были сплошь звезды и мерцающие галактики, и я, стиснув зубы, отпрыгнула спиной назад, пытаясь загородить собой Тилваса, но Белый Лис пролетел сквозь меня, бесплотный и неощутимый.

Все погасло: схема, свечи, глаза рёхха.

В полной темноте я грохнулась на пол и какое-то время сидела, тяжело дыша, не понимая, что теперь. С минуту ничего не происходило, а потом я вдруг осознала, что слышу не только свое дыхание. Я замерла, настороженно прислушиваясь.

– Джерри? – после паузы раздался тихий, слегка ошарашенный голос Тилваса. – Это ты?

– Это я. – Я мгновенно натянула свою маску серьезности. – Кажется, все получилось.

Снова пауза. Сосредоточенная. Будто кто-то старательно проверяет целостность всех систем. Будто кто-то не уверен, на каком он свете, и в какой комплектации, и вообще – кто он. И что. И зачем. И когда. И как с этим жить. И стоит ли.

А потом наконец на выдохе:

– Получилось. Джерри… Спасибо.

Тепло, с которым было сказано последнее слово, чуть ли не заставило меня расплакаться, почувствовать себя совершенно сентиментальной дурой.

А затем в черноте подвала внезапно зажглись два оранжевых глаза, и вместо слез я выругалась от неожиданности.

– О? – В голосе Талвани слышалось приятное удивление. – Кажется, теперь я идеально вижу в темноте.

И обладатель оранжевых глаз устремился в мою сторону.