Omnia vincit amor, et nos cedamus amori.

«Все побеждает любовь, давайте и мы покоримся любви».

Я с надеждой затаила дыхание и рывком распахнула последний из кухонных ящиков. На мгновение мне показалось, что мои поиски наконец-то увенчались успехом, но…

Разочарованный стон вырвался из моей груди при виде скучного наполнения. Рис, маринованные овощи, водоросли, имбирь, черствые паровые булочки, снова рис. Да что ж такое-то.

Впрочем, я не оставляла парадоксальной надежды. Закрыла ящик и открыла вновь. Ну вдруг что-то изменится. Содержимое, увы, осталось прежним и совершенно не прельщало.

– Матерь всеблагая, Джерри, что ты здесь устроила?! – раздался сзади удивленный вздох Тилваса.

Я цокнула языком, оборачиваясь. Кухню заливал закатный свет из круглого окна. В его оранжевом сиянии сонный и взъерошенный Тилвас был похож на апельсиновый леденец. Я неловко пригладила волосы, обозревая учиненный мной бардак, и голым большим пальцем одной ноги зацепила за палец другой.

– Я хотела хлопья на завтрак.

Удивительно, как угрюмо прозвучал мой голос.

Тилвас едва ли не поперхнулся.

– Хлопья, – сказал он.

– Хлопья, – подтвердила я. – Мы больше месяца не были в столице. На днях мы, возможно, умрем. Хотя нет, погоди, есть шанс, что ты и я и вовсе откинемся прямо сегодня. Я хочу, гурх бы его побрал, нормально поесть напоследок!..

Я вновь рефлекторно открыла ящик – и с досадой его захлопнула.

Тилвас широко зевнул и сел на пол, выложенный лимонно-серыми мраморными плитами.

– Волнуешься перед ритуалом? – спросил он без тени насмешки.

– Да.

– Я схожу и куплю тебе хлопья.

– Не надо.

Я поморщилась, недовольная собственными капризами. Потом налила вчерашний чай в две кружки, подхватила другую еду – не такую приятную, но тоже подходящую для внеурочного завтрака, так и быть, – и пошла обратно в гостиную.

Комната все еще хранила тепло наших снов. Догорел огонь в камине, опустели чашки. Сквозь приоткрытую раздвижную дверь спальни было видно, как Галаса Дарети тщательно заправила за собой кровать, прежде чем уйти в город – ей нужно было найти ингредиенты, которые потребуются нам в борьбе с Цигой Лорчем. На кушетке, на которой спал Мокки – он тоже ушел раздобыть сведения о расписании и местонахождении сенатора, – осталась уютная ямка по форме вора.

Галаса и Мокки сказали, что вернутся к рассвету. Их миссии требовали не так много времени, но время нужно было нам с Тилвасом.

Ритуал.

Мы были настроены оптимистично, но на самом деле никто из нас не знал, каков будет исход. Ребята ушли еще до того, как Тилвас проснулся. И я видела, как Галаса нежно погладила спящего артефактора по голове на прощание. А Мокки долго стоял над ним, сложив руки на груди и глядя не мигая – жутковато! – а потом что-то прошипел и отвернулся так резко, будто Тилвас его оскорблял самим фактом своего существования.

О том, что я тоже потенциально могу умереть, если не доведу ритуал до конца, наши спутники не знали. И хорошо.

Мы с Тилвасом сидели за низким столиком, в середине которого стояла фигурка пэйярту и лежал артефакт Объединения. Я мрачно жевала подсохшую паровую булочку, глядя в стол, мысленно повторяя шаги. Тилвас, пивший чай, выглядел пугающе спокойным. Для ритуала мы решили спуститься в подвал убежища – там была большая пустая комната. Я так и не поняла, для чего она нужна была братству Скользких. Мокки предположил, что она сигнализировала об их полной воровской несостоятельности: наверняка они предполагали, что это тоже будет трофейный зал, но трофеев недоставало.

Я поставила будильник на полночь. В полночь мы спустимся, и начнется. До полуночи можно жить спокойно.

Очень спокойно. Да. Вдох на восемь, выдох на двенадцать.

Рас-слаб-ля-ем-ся…

В напряженной тишине было слышно, как под потолком летает комар. Я, как могла, игнорировала его писк.

– Джерри, – сказал Тилвас.

Я подняла взгляд на артефактора. В его темно-серах глазах было сочувствие. Много сочувствия. Мне это не понравилось, я физически ощутила, как внутри все протестует. Он думает, что я не справлюсь? Он боится за меня? Или за себя, а сочувствует за компанию? Или просто отобразил на лице какую-то эмоцию наугад?

– Я планировал сказать это потом, но, с учетом всех рисков ритуала, лучше все-таки сейчас, – помедлив, протянул артефактор.

Если он снова скажет, что я ему нравлюсь, я разобью голову о ближайшую стену. Его голову. А потом свою.

Я и так не знаю, как пережить этот вечер. Я умею нести ответственность за себя, но мне страшно не суметь помочь другому человеку. Симпатия… Еще сильнее все усложняет. Я пытаюсь забыть о ней. Я пытаюсь быть отстраненной, отнестись к тебе, как к кому-то чужому, а к ритуалу – как к обычной игре на театральной сцене, ты что, не видишь, Талвани, что чувства здесь будут лишними? Или тебе просто нравятся игры с чужими эмоциями, гурхов лис?

За считаные мгновения я довела себя до той стадии, что была готова жестоко рявкнуть на него, едва он произнесет хоть что-то галантное. Но Тилвас сказал совсем не то, что я ожидала.

– Я придумал, что можно сделать со схемой на твоей спине. Но идея тебе не понравится.

Гхм. В некотором роде – облегчение.

– Содрать с нее вообще всю кожу? – предположила я, протягивая руку за следующей рисовой булочкой. – Я уже думала об этом, и я не против, если это поможет.

Тилвас, кажется, был слегка ошарашен моей бесчувственностью.

– Это не поможет, – мотнув головой, наконец признал он.

Сердце у меня сжалось. Я пододвинула к себе все блюдо с этими бледными и страшными, но все же съедобными пирожками. Говорят, восемьдесят процентов людей заедает стресс. Оказалось, со мной происходит то же самое.

– Схема уже внутри, энергетический путь создан. Но я могу, наоборот, дополнить его новыми надрезами.

– Ах да, еще больше пыток, получается. Гениально, Тилвас, гениально!..

Никогда не знаешь, насколько ты на взводе, пока не заговоришь вслух.

– Это не лишит формулу силы, – упрямо продолжил Тилвас. – Я не могу ее деактивировать – никто не может, Джерри. И да, я уверен, что мы ликвидируем горфуса до того, как случится что-то плохое. Я лично приложу к этому все силы. Но если все-таки так случится, что Враг… захватит твое тело, дополнительные надрезы сделают так, что твое сознание не умрет.

Я поняла, что больше не могу есть эту пресную дрянь. Очень сочувствую древним шэрхен, для которых рис был основой рациона.

– В смысле?

– Как рёххи в случае Орденского подселения становятся зрителями в людях, так ты будешь зрителем внутри себя.

Я сузила глаза.

– Прекрасно. То есть в случае чего я буду видеть все, что этот урод делает со мной? Как живет во мне и так далее? Ты правда считаешь, что это хорошая мысль, Тилвас?

– Да, – твердо сказал Талвани, не реагируя на стервозные нотки в моем голосе. – Потому что, пока ты жив, есть надежда и есть возможность все изменить. Тебе ли не знать, Джерри? Тюрьма в своей голове лучше смерти в мире. Это оставит тебе шанс на дальнейшую борьбу.

Не так-то приятно слышать, что волшебной таблетки не существует. Не то чтобы я надеялась, но…

– Ты можешь отказаться, конечно, – помолчав, сказал Тилвас. – Можем ничего не менять в этой схеме.

– И тогда, если вдруг у нас ничего не получится и горфус с какой-то радости в меня вселится, я умру.

– Да.

– А мое тело станет его телом.

– Да.

– И он будет свободно делать с ним что угодно. Любые злодейства моими руками.

– Да.

– И тогда ты меня убьешь.

Тилвас не ответил, лишь вздрогнул всем телом.

– Это не вопрос, – сказала я, наклонив голову набок. – Это констатация факта.

Талвани отвел глаза.

– Да, – сказал он после паузы. – Тогда я тебя убью, Джеремия.

С гулко бьющимся сердцем я взяла со стола нож и тщательно вытерла его о свою рубашку.

– Что ж, не будем доводить до подобного. Режь сейчас.

* * *

Едва Тилвас нанес последний штрих на мою спину – боги, кажется, я уже научилась не чувствовать эту боль, – гонг над камином ожил: молоток рядом с ним выдвинулся из углубления в стене, тяжело пробил полночь, а потом вернулся на место.

Не глядя друг на друга, мы собрали все нужные для ритуала инструменты и спустились в подвал.

Я положила фигурку пэйярту в юго-восточном углу зала. Тилвас зажег благовония с лавандой и шалфеем, расставил их по семи лей-линиям, что бы это ни значило. Затем он, прикусив губу от усердия, нарисовал у меня на пальцах, лбу и груди точки соком из цветов лотоса – отсюда потянутся энергетические нити зачарования. Потом Тилвас лег в центре помещения, вытянул руки вдоль тела и закрыл глаза. Вокруг него уже были отмечены стрелочки – наброски моей схемы зачарования, подсказка на случай, если у Джеремии Барк отключится голова и память.

– Джерри, спасибо тебе. Даже если ни праха не получится, я хочу, чтобы ты знала: я тебе очень бла… – начал Тилвас, но я перебила:

– Нет. Поблагодаришь, когда очнешься, – и брызнула ему в лицо сонным лекарским эликсиром.

Тилвас затих. Теперь его ничто не разбудит.

Я осталась в подвале одна. Попрыгала, разминаясь, покрутила головой. Порадовалась, что очередная полезная мазь от Галасы Дарети полностью купировала боль от новых порезов на моей спине.

– Ну что, – наконец я азартно хрустнула пальцами. – Время потанцевать.

* * *

Когда я нажала центральную часть артефакта Объединения, внутри него что-то стало тихо щелкать. Щелк. Щелк.

Щелк.

Щелканье нарастало и ускорялось, пока не превратилось в безостановочную череду тревожного звука, напоминающего бой барабанов.

– Гурх, только не говори, что ты сломан… – прошептала я, чувствуя, как артефакт стремительно горячеет в моих руках.

Его уже невозможно было держать, когда стук вдруг затих, зато вместо этого по подвалу пронесся шквал ледяного ветра. Он спутал мои волосы и задул все свечи. На несколько мгновений я осталась одна в кромешной темноте и тишине.

«Щелк», – нехотя раздалось последний раз, будто последний кусочек пазла встал в нужное место. Свечи нехотя, потрескивая и подергиваясь, разожглись вновь.

Теперь их пламя было пронзительно-зеленым.

А еще засветилась моя кожа – оранжевым цветом в тех местах, где Тилвас отметил энергетические линии. Я положила артефакт на грудь Талвани – он был в таком глубоком лечебном забытьи, что казался мертвецом в старом склепе – и осторожно, на пробу, повела рукой, в каждый палец которой будто вживили фонарик.

В воздухе осталось пять мерцающих линий. Они повисели, переливаясь, похожие на струны из загадочной пыльцы – а потом беззвучно растворились…

Работает.

Боги-хранители, я колдую.

Глубоко вздохнув, я встала на обозначенное место начала ритуала. Потом очень крепко обняла себя за плечи, будто пытаясь утешить, и пропела заученную маг-формулу. Артефакт на груди Тилваса снова стал тихо щелкать, а фигурка лиса пэйярту в углу зала будто слегка шевельнулась.

Напевая колдовской мотив, я сделала первый скользящий шаг. Светящиеся энергетические нити потянулись за мной, дотошно показывая траекторию – любой недостаточно плавный жест тотчас был бы виден, как крохотное колебание, сбой в тончайшем узоре схемы.

Сначала мне было тяжело. По виску у меня сползала капелька пота, я изо всех сил следила за маршрутом и концентрацией, тщательно выпевала каждую гласную заклинания. Постепенно подвал заполнялся светящимся кружевом нитей, магической формулой во плоти, в центре которой возлежал бледный Тилвас Талвани.

Я не начертила еще и трети схемы, а мне уже казалось, что я не выдержу. Впереди было самое сложное – череда прыжков и кульбитов, ошибки в которых вызовут нежелательные пересечения нитей, которые, в свою очередь, станут причиной обрушения заклинания и «магической отдачи», которая чаще всего равна огромному взрыву.

Я уже чувствовала, как у меня дрожат от напряжения поджилки, боялась, что не впишусь в сальто, как вдруг… Что-то случилось.

Не во внешнем мире, нет. Во мне.

Ритуал перестал быть работой, которую я должна сделать. Сложной миссией, в которой так много надежды и рисков.

Теперь я сама была ритуалом. Я была танцем. Я была схемой, каждой ниточкой и каждым всполохом энергии, каждой нотой заклинания и каждым щелчком внутри артефакта, вдруг показавшимся столь похожим на пульсирующее сердце колдовства.

Не Джеремия Барк исполняла ритуал. Ритуал сам исполнял ритуал.

Я была инструментом, импульсом, проводником чего-то большего. Это не были шаги, заученные мною в камере Гребня Проклятых, подсмотренные в бумагах Талвани. Эти шаги пришли откуда-то извне, и они были прекрасны.

Я стала рыбаком, тянущим сеть, сотканную из лунного сияния, полную пойманных звезд. Я слышала шепот полночной вселенной, подсказывающей, как быть. Мне чудилось, что я стою на предрассветном холме, и мимо меня летят белые лепестки цветов, подхваченные южным ветром.

Ita magnum aliquid nascitur. И так рождается нечто великое.

Вдохновение, которое всегда казалось мне эфемерным самообманом в поэмах классиков, унесло меня так далеко от реальности, что я с трудом вернулась в ощущение здесь-и-сейчас, когда рисунок схемы был успешно завершен.

Дрожа и мерцая, в центре зала пульсировало великолепное кружево, окружившее Тилваса Талвани, будто охранная система – бесценное сокровище. Я пропела финальную строчку заклинания, и мои пальцы перестали светиться.

Пригибаясь, чтобы не нарушить созданный узор, я проникла в центр кокона к спящему Талвани. Из-за мягкого переливчатого сияния вокруг по его лицу бродили тени, похожие на блики на поверхности подземных рек, по которым плывет одинокий лодочник с пустым фонарем. Я еще раз оглянулась на фигурку Белого Лиса, чуть светлеющую за кружевом схемы, и, выдохнув для смелости, резко сорвала с груди артефактора амулет двуглавого ворона.

– Еt domum tuam te exspectat! – возвестила я, приложив все силы, чтобы мой голос звучал уверенно. «Твой дом ждет тебя».

Тилвас продолжал спать.

Но его лицо побледнело, словно обратившись серым пергаментом. Из уголка рта потекла струйка крови, темные пятна, похожие на багряные розы, стали медленно проступать на тонкой тунике. Руки артефактора, сложенные на груди, задрожали, из груди донесся болезненный хрип, его выгнуло как одержимого, потом резко ударило обратно о каменный пол.

– Ну же! – крикнула я, в бессилии глядя на Тилваса. – Давай, пэйярту! Час пришел! Давай!

И вот это случилось.

Вся построенная мною схема вспыхнула еще ярче, чем прежде, и от фигурки Белого Лиса к Тилвасу протянулся будто перевитый канат сияющих белых нитей. Как и задумывалось, фигурка из склепа Льовезов вытягивала рёхха из аристократа, действуя как магнит. С замиранием сердца я смотрела за тем, как прозрачно-голубое облачко поднимается над Тилвасом и наконец, будто сдавшись, позволяет «канату» резко утянуть себя прочь.

Все подземелье вздрогнуло. Здание над нами ощутимо тряхнуло, на меня посыпалась каменная крошка, свечи потухли окончательно, и по подвалу разнесся едкий запах дыма от благовоний.

Но кружево схемы продолжало гореть. И в его пульсирующем свете я увидела, как тень от статуэтки пэйярту начинает расти в размерах. Она увеличивалась, пока не заняла всю стену, не стала больше потолка. Тень дернула хвостом, клацнула зубами, и тогда сама статуэтка вдруг

резко

открыла

глаза.