Бесконечный круг жизни – вперед, вперед,

Если вода в реке остановится – она загниет.

Целых четыре палаты в Лесном Лазарете были заняты нашими друзьями, которых Лиссай и Дахху выдернули из мертвого города перед тем, как отправиться во дворец.

Одна палата – для нюкты Ринды Шаграух, которая все-таки не захотела быть Стражем Света, когда Рэндом задал ей этот вопрос. Вторая – для Гординиуса Сая. Третья – для Мелисандра, который, будучи в общем и целом здоровым, просто жутко соскучившимся за время плена, мигом из нее сбежал. И четвертая – для Полыни.

Собственно, Мелисандр нашелся именно в ней: он сидел в одном из двух кресел, закинув ноги на прикроватную тумбочку и переставив ночник рядом с собой на подлокотник. Кес читал украденную со знахарского поста газету и сладко позевывал.

Сам Полынь спал на кровати, повернувшись на бок, уткнувшись носом в стену и натянув одеяло так, что ни праха не было видно, кроме его макушки с неизменными колокольчиками.

Приветственно хлопнув по ладони Мелисандра, я плюхнулась во второе, свободное кресло. Мы с Кесом долго болтали. Саусбериец оценил случившееся с ним приключение на десять баллов из десяти.

– А если бы у меня была роль побольше, поставил бы «бесконечность», – подмигнул Мел.

Постепенно он стал зевать все сочнее и протяжнее и наконец, не выдержав, отправился к себе. Я же накрылась пледом, взятым из пухленького комода, и продолжила свой караул.

За приоткрытым окном было видно сад Лазарета и окружающую его рощу деревьев ошши, мягко мерцающих в темноте. Оттуда воровато выбежало несколько крустов, похожих на связки глазастых палочек. Они, пригибаясь к земле, прискакали к лазаретным грядкам с целебными травами и, подло хихихикая и переговариваясь на своем булькающем языке, стали пакостно их раскапывать.

На порог Лазарета вышел целитель в шелковой белой тоге – погулять, посмотреть на луну, прийти в себя посреди ночного дежурства. Увидев это крустово безобразие, он подхватил длинную полу наряда и негодующе побежал спасать грядки. Лешие, вопя и отшвыриваясь шишками, умчались обратно в чащу, откуда еще долго обиженно что-то орали. Как всегда – у нас не город, а одно сплошное веселье!

В какой-то момент я задремала.

А проснулась оттого, что в меня прилетела подушка.

– Привет, – сказал Полынь, чьи глаза посверкивали из-под одеяла в полумраке предрассветной палаты.

– Привет, – улыбнулась я.

– Давно так сидишь?

– Не знаю. Судя по тому, как у меня затекла шея, – несколько часов.

– Затекшая шея!.. – ужаснулся он. – Вот это жертвы, малек.

– Сама в шоке. Как ты?

Ловчий закопошился, прислушиваясь к ощущениям, потом пожал плечами и сладко зевнул.

– Планирую поспать еще, если честно.

– Спи, – миролюбиво разрешила я, выключая забытый светильник.

Из темноты смущенно кашлянули.

– А может, вернешь подушку?

– Пф! И зачем же разбрасываться тем, что тебе еще нужно?

– Для тебя ничего не жалко.

– Тогда не верну!

Но когда я все-таки отнесла ему требуемое, Полынь откатился в угол кровати и похлопал по освободившемуся месту – такому широкому, что там мог без особых сложностей уснуть даже мастер Улиус, не то что я.

– Чтобы шея не затекала.

Сбросив обувь и укутавшись в свой плед, я свернулась в комочек рядом с напарником. Какое-то время мы просто молчали, прислушиваясь к пению ночных птиц за окном. Потом тихо, на грани беззвучия, – как будто нас мог подслушать кто-то, кроме бубнящих крустов, возобновивших свои гнусные делишки, – стали обсуждать случившееся.

Наша беседа покачивалась, будто на мягких волнах полночного Шепчущего моря: от невидимых в темноте улыбок ко взаимным подколкам и взрывам громкого хохота, от благодарностей к намекам, что «у меня получилось бы получше», от дружеской открытости к искрам игривого напряжения.

От шуток к печалям.

К прощанию. К горестям.

– Мне так жаль, что она умерла, Полынь.

– Мне тоже, Тинави. Мне тоже.

Ловчий вздохнул и потянулся, звякнув браслетами, которые целители, повинуясь дружескому совету Мелисандра Кеса, не стали с него снимать, а то, дескать, господин Внемлющий изволит гневаться.

За окном начался и закончился легкий весенний дождь. После него всю палату заполнил запах цветущего сада, к которому постепенно примешивались ароматы свежей выпечки и крепкого кофе – где-то там, вдалеке, оживали и распахивали двери первые кофейни. За деревьями ошши медленно выплывали атласно-малиновые шелка рассвета, звезды бледнели на высоком небе.

– Знаешь, я до пепла рад, что мы существуем, – под конец совсем тихонечко шепнул мне Полынь. – Думаю, мы делаем этот мир более интригующим местом.

– Ты – в первую очередь, – согласилась я, чувствуя, как остро и приятно от напарника пахнет мятой, древесиной и перцем.

– Нет. – Полынь осторожно убрал прядку волос с моего лица и подмигнул: – Все-таки ты.

Это была прекрасная ночь.

…И только целитель, нашедший нас утром в обнимку, отчего-то крайне негодовал.

* * *

Утро пятницы оказалось просто восхитительным. Свежее, звонкое, солнечное – весна вошла в самый красочный свой период, для полного счастья осталось только зацвести кустам жасмина, которые благоухают целых четыре месяца каждый год.

Дахху, Кадия и я сидели на ступеньках Иноземного ведомства, попивая липовый сбор от госпожи Пионии. Над головами у нас носились ласточки – достаточно высоко для того, чтобы мы могли не опасаться новых дождей.

Кадия, возбужденно размахивая берестяным стаканчиком, рассказывала о том, что его величество Сайнор предложил ей любую должность на ее вкус.

– И я решила: я хочу обратно к гномам! Я уже написала сегодня утром командору Груби даби Финну, и, хотя в ответном письме было некоторое количество непечатных комментариев на тему моих выкрутасов, глобально он рад. Так что – за триумфальное возвращение!

– А я ведь сразу говорила, что тебе надо просто спасти короля, – шутливо укорила я.

Кадия с готовностью отставила стаканчик на белые ступени и, экзальтированно воздев руки к небу, взвыла:

– О, великая и сиятельная, опаснейшая и жутчайшая, Луноликая и Звездорожденная, мудрость твоя не знает границ, простирается от моря до моря, и да как я посмела, грешница, усомниться в словах твоих пресвященных!..

Дахху только за голову схватился, увидев, сколько народа изумленно обернулось в нашу сторону. Я с хохотом заткнула Кадии рот ладонью.

– Перебарщиваешь, Солнцеподобная!..

– Я?! Никогда! Все, что в радость, – все в меру! – невнятно возмутилась подруга через мою ладонь.

Мы еще немного похохотали, а потом Смеющийся, чей шарф был таким длинным, что спускался на три ступени вниз, похвастался:

– Мне тоже предложили подарок. Госпожа Марцела хочет поблагодарить меня за помощь: сказала, чтобы я просил более или менее о чем угодно.

– М-м-м, более или менее – обожаю наших политиков! – повеселевшая Кадия сегодня явно была в ударе.

– И о чем же ты попросил? – полюбопытствовала я, приветственно кивнув еще парочке прошедших мимо коллег – сотрудники постепенно сползались в ведомство.

– Если я скажу, вы решите, что я сентиментальный идиот.

– Размечтался!

– Я серьезно.

– Не томи, Дахху!

– Я попросил ее узнать о возможности переводного экзамена для Гординиуса Сая. Он так давно хотел стать Шептуном. Вдруг теперь получится? Все равно он сейчас здесь, а не в Иджикаяне!

Мы торжественно сошлись на том, что Дахху не идиот, а лапочка, что весьма достойно. Хотя мы с Кадией, наверное, все-таки попросили бы что-то для себя.

– Да у меня и так все есть, – отмахнулся Смеющийся. – Все подарки, которые мне нужны, я могу сделать себе только сам, так уж вышло. Ну еще вы можете, – спохватился он. – И Анте, ведь информация – лучший подарок.

– Кстати! – Кадия уже вовсю жевала круассан, что не мешало ей делиться новостями: – Принц Лиссай сегодня ночью вытащил Давьера из Святилища. Тот изволил наконец-то прийти в себя!

– А ты откуда знаешь? – опешили мы с Дахху.

– Не поверите: Анте пришел ко мне с утра пораньше и попросил одолжить ему рамбловскую рубаху. Ту, волшебную, чешуйчатую, которую Тинави в том году притащила.

– Зачем она ему?!

– Ой, там есть одна забавная история… Но я когда-нибудь потом вам ее расскажу.

Тут у нас за спинами, в главном холле Иноземного ведомства, двери в которое были открыты по случаю превосходной погоды, зазвенел гонг, объявляющий начало рабочего дня.

Я попрощалась с друзьями и вприпрыжку поскакала наверх.

На втором этаже я столкнулась с камераром Варроком Хасилиусом: он сосредоточенно устанавливал на месте бывшей статуи бокки-с-фонарем новую скульптуру в виде дриады.

– Хей-хей, Варрок! – Я хотела пойти дальше, но камерар остановил меня величественным жестом:

– Помните, мы с вами говорили о скульптурах, Тинави?

– Еще бы!

– Они больше не оживают. Ни сами, ни по Просьбе.

– Ого… А почему? – расстроилась я. – Неужели тот источник, который усилился осенью, теперь иссяк?

– Именно так, – как всегда флегматично, кивнул Хасилиус.

И вдруг меня пронзило подозрение… Ведь оживали скульптуры с символом в виде спирали. А у госпожи Тишь такой же символ был на пластине, закрывающей левый глаз. Как раз осенью Ходящая получила силу от Рэндома, а два дня назад, по сути, погибла… Или сменила форму? Или покинула нашу вселенную? Прах его знает, как это надо назвать, но явно сходится одно к одному! Хотя… Варрок говорил, что символу на скульптурах как минимум триста лет…

Я в замешательстве уставилась на камерара Хасилиуса. С одной стороны, мне зверски хотелось рассказать ему о своей гипотезе, а с другой – это все были не мои тайны. Да-да, как обычно. Шью себе платья из чужих загадок – вот такая у меня Страждущая мода!

Но тут вдруг сам Варрок подошел поближе и, понизив голос, так же флегматично, как обычно, сказал:

– Я не должен был делать этого, но я выяснил, кто вложил магию в скульптуры. Это был один из первых Архимастеров Теневого ведомства. Дальше секрет статуй, как и их энергетическая привязка, передавался от Архимастера к Архимастеру на случай, если одному из них однажды понадобится помощь. Но они всегда были слишком горды и не считали этот секрет достойным внимания. Поэтому он постепенно ушел от них. А теперь ушел окончательно. Статуи уснули навсегда, и больше ничто не потревожит их покой – ни просьба, ни ярость, ни случайность.

– Это грустная история, Варрок…

– Это красивая история, Тинави из Дома Страждущих, – возразил камерар и вернулся к работе.

А в нашем совмещенном тридцать втором дефис тридцать третьем кабинете уже сидел Полынь – как обычно, на своем любимом подоконнике, возле апельсинового дерева. По шкафам разгуливал Плюмик – миниатюрная совушка Полыни, которого Ловчий на целый месяц одалживал своему брату Вереску для путешествия в Кнассию. Увидев меня, Плюмик издал то ли приветственный, то ли боевой клич и зачем-то зарылся в коробку с уликами.

– Хей! – подняв голову, поздоровался его хозяин.

На коленях Ловчий держал папку с документами, в которые что-то вписывал, от старательности высунув язык. Рядом с ним в утреннем свете переливалась великолепная жестяная коробка, разукрашенная птицами и цветами. Она была открыта – внутри, на вощеной бумаге, рядами лежали эклеры. Базиликовые, сырные, черничные, чайные, шоколадные… Хм. Где-то я такие уже видела.

– Хей-хей! Доброе утро! – Я плюхнулась в свое любимое фиолетовое кресло. – Что делаешь?

– Ты не поверишь! – Ловчий хмыкнул: – Оцениваю предложенный мне список сотрудников для спецкоманды.

– Ого! И как там?

– Неплохо! Но я хочу попросить нам другого Свидетеля Смерти.

Полынь с удовольствием потянулся, звеня всеми своими амулетами, с хрустом покрутил головой и как-то весьма коварно мне подмигнул:

– Не могу, понимаешь ли, не представить себе всю эпичность дел, которые с нами будет вести Мелисандр Кес.

– Что?! – я аж подпрыгнула, причем вместе с креслом. – Мела – в Иноземное ведомство?! А разве так можно? Он же чужеземец!

– Как раз Свидетели Смерти могут быть из любой страны. Если, конечно, сдадут лесной экзамен. Посмотрим, справится ли он. И согласится ли. Но мне кажется, если да, то это будет до пепла интересный опыт для нас всех.

«Надеюсь, ведомство вообще устоит», – подумала я. И только головой покачала.

– А еще, – Полынь наугад взял эклер из коробки и затем протянул ее мне, предлагая сделать то же самое, – вчера у меня был очень интересный вечер во дворце…

Я тотчас сообразила, откуда я знаю эти эклеры.

– О нет! – ахнула я. – Снова взятка от королевы?!

– Конечно. Как думаешь, за что? – самодовольно осклабился Ловчий.

Я вытаращилась на сладости в истинном ужасе.

– Ну, кхм, Полынь… Если оплатой за поцелуй был всего один эклер, то это, прости меня…

– Тинави! Что за мысли! Это плата за увольнение! – весело возмутился Ловчий. – Ее величество Аутурни сказала, что нам с ней «пора расстаться», потому что у нее неожиданно вспыхнули чувства к собственному мужу. Сайнор, подозреваю, будет в шоке: столько лет нормально жил, никому не мешал! Видимо, ее величество раззадорила ситуация с Тишь… В общем, теперь, когда Аутурни так семейственна и прочее, она боится, что я «не справлюсь с чувствами» в ее присутствии, – Полынь фыркнул. – Поэтому «лучше бы мне держаться подальше от ее покоев». Я, конечно, был «крайне опечален этой новостью». Королева, понимая, что разбивает мне сердце, решила оставить мне хотя бы Умения. Так что все идеально. Я все еще при запредельной магии, но теперь еще и свободен.

– А, ну тогда шикарно! – Я выбрала ежевичный эклер.

Он был просто превосходен, надо сказать. Молодец королева! Женщина со вкусом! Как минимум в некоторых вещах.

Не успели мы с Полынью алчно сожрать половину коробки, как к нам заглянула Селия:

– Тинави, к вам посетитель. Ждет на балконе при ведомственной библиотеке. Полынь, за мной. Мастер Улиус и мастер Авен готовы обсуждать вашу команду.

– А если я не готов, Селия?

– А такой опции не предусматривается. Какие бы нововведения ни принимались, по сути, вы все еще простой Ловчий, поэтому будьте добры приходить на собрания, когда вам скажут.

– Ага. Только я Старший Ловчий. И с Генеральством. И со спецкомандой. Очень простой, – проворчал Полынь.

Продолжая привычно переругиваться, они ушли.

Я тоже хотела выйти – что за посетитель такой? интересненько! – но вдруг мой взгляд упал на желтую бумажку, прибитую в центре нашей детективной доски.

Ой. Точно!

Это была та самая карточка, которую я начала заполнять в первый день после своего повышения. «Мы все…» – написала я тогда, а потом в коридоре скульптура напала на Варрока, и все завертелось, и в итоге к этой записке я так и не вернулась.

За прошедшие недели она успела, кажется, несколько раз перекочевать из моей половины кабинета в Полынью и обратно. На нее уже успешно проливали кофе, мяли, поджигали, Плюмик только что опробовал на ней свой клюв, и, признаться, я пребывала в некотором недоумении от того, что бумажка вообще до сих пор жива.

Наверное, чувствует себя незаконченной, вот и цепляется за реальность из последних сил.

Устыдившись, я подошла к ней и начала буравить карточку взглядом, перекатывая между пальцами Перо Правды.

Вообще у меня был как минимум один подходящий ответ. «Мы все хотим, чтобы нас любили», – сказал Полынь в подземелье Мудры, и он точно был прав. Хотим, да. Не знаю никого, кто бы нет. Хотим быть нужными. Чтобы нас ценили. Чтобы нас ждали. Чтобы понимали.

Но мне казалось, что это как-то… грустно, что ли. На столь многое мы зачастую готовы, чтобы выпросить, вытребовать и выбить эту любовь к себе, что упускаем настоящие чудеса. И, бывает, меняемся в худшую сторону.

Может, «мы все хотим любить»? М-м-м, чересчур сладко. «Мы все хотим созидать»? «Делать мир лучше»? «Избежать страданий»? «Защитить то, что нам дорого»? «Чтобы с нами происходило волшебство»?

Судя по этому списку, не имеющему конца, в первую очередь стоит сказать, что «мы все… куда более похожи, чем кажется».

Я задумчиво пожевала кончик пера, примериваясь к бумажке так и эдак.

А потом написала просто: «Мы все – мо-лод-цы!» И, подрисовав хитрую чернильную рожицу, отправилась посмотреть, кто там почтил меня визитом.

* * *

Балкон ведомственной библиотеки был небольшим, полукруглым, с широким каменным парапетом, на котором так удобно сидеть.

Отсюда открывался вид на набережную реки Арген, как всегда – зеленую, веселую, заполненную кофейными телегами, туристами, рыбаками и лодочниками, колдунами, детьми и ундинами, выбравшимися на берега, чтобы позагорать. Шумели ивы, низко склонившиеся над водой, уличный музыкант играл на лютне и приятным баритоном пел старинную дэльскую песню.

Моим посетителем оказался Анте Давьер.

Он разжигал сигарету, облокотившись о перила, и с интересом вглядывался в фигурный силуэт Ратуши, видный вдалеке, – на нее как раз сейчас вешали восстановленный колокол Толстяк Бенджи. Судя по крикам, разносящимся над набережными, процесс шел не слишком просто. Еще бы! Бенджи весит семь тонн!..

Я подошла и, подпрыгнув, забралась на парапет рядом с хранителем.

– Как дела? – спросила я, потому что Анте ничего не сказал: он продолжал бороться с огоньком – западный ветер, пахнущий липовым цветом и свежескошенной травой, явно был против курения и снова и снова сдувал пламя со спички хранителя.

Наконец Давьеру удалось сделать свое дымное дело. Он с достоинством убрал коробок в карман темно-зеленого узкого жилета, расшитого серебристыми вензелями. Педантично закатал рукава рубашки и, подтянувшись, устроился на парапете рядом со мной.

Правда, сразу развернулся лицом к городу, а не к ведомству.

Решив, что так даже лучше, я тоже крутанулась на попе и беспечно заболтала свешенными вниз ногами. Зазвенели бубенчики, прицепленные на голенища моих мягких сапог.

Анте посмотрел на меня, будто оценивая, достаточно ли крепко я держусь, и вдруг молча раскрыл ладонь, на которой лежал хрустальный витиеватый пузырек с туманной синей жидкостью.

Я сдавленно ахнула:

– Хранительская сила! Откуда она у вас?

Давьер задумчиво побултыхал синей штучкой, переливающейся, как блестки, утопленные в слезах наяды. Жидкости там было примерно три четверти.

– Рэндом оставил. Поганец расковырял кокон в Междумирье, запихнул флакон спящему мне в зубы, будто яблоко – утке в задницу, и снова меня запечатал. Знали бы вы, как у меня затекла челюсть. – Хранитель, морщась, пощупал небритые скулы.

– Вы сейчас ее выпьете? – восхитилась я.

Анте пренебрежительно фыркнул и спрятал пузырек обратно.

– Нет. Я не планирую пить ее сразу. И уж точно не целиком.

– Вот как.

– Да. Меньше – значит больше. Лучше скажите, Тинави, вы знаете, как называется вот тот тенистый переулок? – Анте двумя пальцами – средним и указательным, между которыми сжимал вонючую самокрутку, – указал мне на холмистую улочку, упирающуюся в алхимическую лавку, где так любят пополнять запасы наши Ищейки.

Признаться, такая резкая смена темы слегка сбила меня с толку.

– Ну… Переулок Доброго Путнического Предзнаменования.

– Правильно, – кивнул Анте.

Потом помедлил. Снова посмотрел на меня. Взгляд у него стал, как тогда в Призрачной Роще – задумчивый и уже не такой горделиво-ернический, как обычно. Да, все еще холодный до безумия – зимние вечера отдыхают, но все же…

Все же это был очень даже неплохой взгляд, я вам скажу.

– Соответственно, на нитальском языке, – бесстрастно продолжил Давьер, – этот переулок назывался бы вот так… – он произнес несколько певучих слов. – Повторите. Ох!.. Нет! Черт бы вас подрал, Тинави, зачем вы квакаете?! Давайте еще раз, это же не первый чужеземный язык, который вы учите! Еще. Более певуче. И почему вы ржете, вы можете мне объяснить?

Я не ржала, я просто улыбалась. Зато до самых ушей – и никак не могла стереть эту счастливую улыбку.

– Анте, кстати, меня Карл в Хаосе просил передать вам, что… – спохватилась я.

– Я знаю, – негодующе перебил он. – Иначе с чего бы, по-вашему, я показывал бы вам всякие манящие пузырьки и просил бы вас повторить эти три элементарных слова, над которыми вы сейчас так жестоко издеваетесь?..

– Значит, правда? – Мне срочно требовалось уточнение: – Вы действительно будете меня учить?!

Давьер сухо кивнул.

– Ура! – Я подскочила на парапете и сплясала что-то вроде короткого триумфального танца, своим торжествующим криком сумев переорать колдунов на Ратуше. – Ура-а-а-а!

– … Надеюсь, я об этом не пожалею, – закатил глаза Анте Давьер.

Шолох, раскинутый перед нами, смеялся, звенел и цвел. Разгоралась весна. Над городом птицы носились стаями.