Общая боль легко связывает людей, даже легче, чем общая радость. Но что хорошего может принести союз, построенный на боли? И что будет, если боль одного вдруг утихнет?

Гординиус считал, что уж кому-кому, а ему в жизни не повезло по полной программе.

Началось все паршиво – детским домом, а закончилось вообще пустыней. В середину впихнулись годы, проведенные в Башне Магов – сияющие, полные надежд на будущее, а потому особенно горькие в ретроспективе.

В детстве Гординиус был очень пробивным. Он знал: если такой, как он, хочет чего-то достигнуть, то придется впахивать втройне. И не гнушаться некоторых не вполне добродетельных методов. А еще – выправлять самооценку, чтобы любовью к себе от него шибало за версту.

Потому что стойкое ощущение собственной ничтожности только в сказках вознаграждается сторицей. В жизни все по-другому. Если ты в себя не поверишь, то остальные тем более не станут. Делать им нечего, ага.

Когда Гординиус поступил в Башню Магов, он расслабился: решил, что теперь все точно пойдет как надо. Парень планировал стать Шептуном – Лесной департамент привлекал его своей однозначной положительностью. Горди думал: будущая должность, преисполненная благости, как бы сразу смоет все его предыдущие невзгоды и грешки. А что может быть лучше, чем из плохого стать хорошим?

Все будут любить его.

Здорово.

Но чародейская комиссия не разглядела в нем «славного парня». Наоборот. Дескать, ты такой колючий, так легко ступаешь по головам, так изящно втаптываешь моральные принципы ради оценок – езжай-ка ты в Иджикаян, Гординиус, и будь там посольским магом: слушай, докладывай, веди себя мирно, а если мы скажем – наноси удар! Примерно такой же, как мы только что нанесли тебе. В Шептуны и не надейся попасть, ты редкий чванливый ублюдок, нам тут такие не нужны, у нас чинно-благородное королевство. Так что собирай вещички и топай, спасибо за уделенные нам восемь лет.

…На юге было погано так погано, что Гординиус часто смотрел на пальмы: надеялся, что какой-нибудь паршивый кокос шлепнется ему на голову и убьет. Но кокосы висели как приклеенные. Нет им веры.

Альбиносу приходилось заматываться целиком, включая кончик носа, прежде чем выходить на улицу. Да и выходить особой радости не было: Гординиуса раздражали крикливые иджикаянцы с красивыми, но подлыми глазами; вонючие верблюды, плюющие под ноги; песочные дома, похожие на пчелиные ульи; одурелая увлеченность знати бегами гигантских жуков…

Общаться с коллегами не хотелось. Эти идиоты пребывали в полном восторге от посольской работы. Строили планы: десять лет тут посижу по контракту, потом три года в Узких щелях, там – Тилирия или Норшвайн; и так, капля за каплей, будет расти уважение, стаж, зарплата и – свобода перемещений… Дурачки думали, что вершат дипломатические судьбы мира. А по факту – жалко трепыхались, смешно и неуклюже подергивая конечностями в пыльной провинции Южной Четверти.

Впрочем, они выбрали свою работу сами. Их не отвергли, как Гординиуса. Не указали на дверь: ты, мол, недостаточно хорош. Этот факт тоже не способствовал дружбе.

Через несколько лет Гординиус все же привык.

Взял незаконную, но хорошо оплачиваемую халтуру: стал сопровождать караваны в Мудру, помогал добывать артефакты. Потом и вовсе провернул многоходовочку и подгреб один небольшой контрабандный бизнес под себя. («Раз уж все считают меня сволочью, то ей я и буду, – рассудил он. – Кто я такой, чтобы разочаровывать людей?»)

А на пятый год появилась Она. Та, что сначала стала отдушиной, а потом – причиной непрекращающихся ночных кошмаров.

Как-то раз старший посольский маг слег с тепловым ударом, и Гординиус вместо него понес квартальные документы иджикаянскому визирю. Дворцовый комплекс Аль-Паламас – величественный и прохладный – давно привлекал альбиноса, и, расправившись с делами, Гординиус решил погулять там.

Он с любопытством бродил среди мозаичных галерей и сердоликовых патио, шлепал по лазурной воде искусственных бассейнов (глубина – три дюйма; наполняют ежечасно, ибо вода испаряется), любовался на фламинго, павлинов, слонов и соблазнительных наложниц, обвешанных килограммами украшений.

Разморенный жарой, сладкой и вязкой, как мед, Гординиус опустился на бортик декоративного пруда и, раскрыв веер, стал обмахиваться, разгоняя скуку. Как оказалось, он сел неподалеку от покоев султана. Дюжина охранников с изогнутыми саблями стерегла высоченные резные двери, набранные из лиловой слюды.

Вдруг послышались звуки безобразной ссоры. Кричали двое. Когда ссора стала столь громкой, что уже почти можно было разобрать слова, двери распахнулись.

Из них появилась женщина.

Она была невероятна! Благородный черный ворон среди этих разряженных попугаев. Острая, угловатая, целеустремленная, женщина пошла прочь, не оборачиваясь и не слушая визгливых воплей позади. Она пробормотала сквозь сжатые зубы: «Жирный придурок!» – и Гординиус обомлел, по языку угадав в ней соотечественницу.

– Вы из Шолоха? – не удержавшись, окликнул он.

Женщина остановилась и гневно обернулась. У нее был только один глаз; второй закрывала изящная серебряная пластина с рисунком речного водоворота. Под глазом чернело клеймо: крест.

Между тем в распахнутом зеве дверей появился сам султан, и впрямь достаточно пухленький.

– УВОЛЕНА! – завопил он, топая ногами в атласных туфлях. – УВОЛЕНА-А-А-А!

Женщина смерила его презрительным взглядом, а потом вдруг обидно расхохоталась. Охранники тотчас ощерились саблями. Гординиус на всякий случай поправил маг-браслеты на своих запястьях, но продолжал с жадным любопытством смотреть на незнакомку.

– И эта страна падет, – отсмеявшись, холодно сказала дама. Запахнулась в пустынный плащ и… исчезла.

* * *

Вскоре Гординиус снова встретил ее: на арене для бега жуков.

Женщина стояла в первом ряду, небрежно облокотившись о дощатый парапет. Ее изумительно длинные пальцы скучающе барабанили по доске.

Песчаная трасса внизу была такой узкой, что ездовые скарабеи задевали ее стены боками. Это было сделано специально: чтобы улучшить свою позицию на треке, жукам приходилось драться, а потом перелезать через трупы соперников. Всадники-иджикаянцы подхлестывали скарабеев кожаными хлыстами и науськивали друг на друга.

Зрители свистели и кричали, но незнакомка из Аль-Паламаса стояла неподвижно. Колдун узнал ее еще со спины. «Истиная грация – это умение не делать лишних движений», – подумал он.

Гординиус перезавязал свой белоснежный хвостик, поправил широкий капюшон плаща и протолкался вперед. Вместо приветствия он скучающе бросил:

– Ненавижу такие развлечения.

– Я тоже, – согласилась женщина.

– А зачем же вы сюда пришли?

– Возвращаю вопрос, малыш.

«Малыш» – это звучало неприятно. Но Гординиус не собирался сдаваться.

Он нарочито равнодушно пожал плечами:

– Кровь и грязь вызывают не меньше эмоций, чем утонченные вещи. А мне любые эмоции дороги – я совсем уже скис в этой мерзотной стране.

– То есть ты выяснил, куда я хожу вечерами, и проследил за мной ради остреньких ощущений? – равнодушно «перевела» женщина.

– Я не следил за ва…

Договорить он не успел. Дама резко повернулась, схватила его за широкий ворот одеяния и притянула к себе. Гординиус замер, когда незнакомка, оказавшаяся вплотную к нему, недобро уставилась ему прямо в глаза – они были с ней практически одного роста. Ее единственный зрачок расширился и начал пульсировать. Бледные губы были плотны сжаты, а пальцы свободной руки весьма угрожающе сжимали такое место Гординиуса, за которое он, скажем прямо, переживал.

Прошли долгие две секунды, после чего дама отпустила колдуна.

– Так тебе хватит эмоций? – хмыкнула она, уже почти дружелюбно.

Между тем жук-фаворит, укушенный за членистую ногу, вдруг упал на треке прямо перед ними, подняв тучи пыли и подмяв под себя жокея. Следующий бегун напрыгнул на него и стал терзать огромными жвалами под ликующие крики толпы.

Женщина тотчас с интересом перевесилась через парапет.

– Третий, пятый и девятый номера тоже проиграют, – громко сказала она и пошла к выходу с трибун. Люди расступались перед ней, как перед прокаженной, а те, кто услышал «пророчество», вдруг стали отчаянно черкать что-то в своих игральных бланках…

Гординиус молча смотрел вслед незнакомке.

Потом ругнулся и, одернув плащ, пошел за ней. Он молча проводил ее до лестницы. Потом по лестнице. Потом, не говоря ни слова, вышел вслед за ней на темную улицу.

– Малыш, а что тебе, собственно, надо? – не выдержала женщина кварталов эдак пять спустя. – Я знаю, в пустыне водятся змеи, которые кусают человека, а потом ползают за ним, пока он не сдохнет от порции впрыснутого яда. Но ты вроде даже не скалил зубки.

Гординиус пообещал себе отомстить ей за этот пренебрежительный тон. Как-нибудь необычно. И чуть попозже.

А пока спросил:

– Каким образом вы тогда исчезли из дворца? Это была какая-то иллюзорная формула?

Женщина не ответила.

– Не буду лукавить: меня впечатлила ваша эскапада, – продолжил Горди. – Я о вас всюду спрашивал. Узнал, что вы приехали в Иджикаян меньше месяца назад. Как же вам удалось сразу попасть на работу в Аль-Паламос? И как… – Он запнулся.

– И как я умудрилась сразу вылететь, ты это имел в виду? – ехидно «подбодрила» женщина.

– Нет. И как вы, прах побери, осмелились поднять голос на султана?!

– А ты на меня как осмелился?

– Когда?

– Только что, малыш.

– Хм. А что? Убьете меня?

– Пха. Я не пачкаю руки просто так.

– Просто так… Значит, вы из Гильдии Убийц?

– Какая глупость! Еще идеи?

Так они проговорили до глубокой ночи, сначала наматывая круги по Хардурману, потом переместившись в затхлый бар, потом – к Гординиусу домой.

Если вечером женщина откровенно насмехалась над альбиносом, то утром сама начала задавать ему вопросы, и он как-то незаметно вывалил ей всю свою жизнь – и все сопутствующие оной тряпки вроде тайных надежд, разочарований, обид. А потом они стали говорить про Шолох. Оказалось, новая знакомая Гординиуса перестала жить там почти три года назад.

Больше она ничего про себя не сказала, не считая имени: Тишь.

Тишь.

Как шелест гремучей змеи в песках. Очень ей подходило.

– А у тебя фамилия Сай? – спросила Тишь. – Ты из приюта, значит, выбрал ее сам в год получения гражданства. Почему же именно Сай?

– В честь лесного короля Сайнора: он мне нравился в детстве. Был моим героем, – рассеянно отозвался Гординиус, брившийся перед зеркалом опасным лезвием, а потому весьма сосредоточенный. Сначала сказал, а потом спохватился: это был первый раз в его жизни, когда он поведал кому-то о смысле своей фамилии.

В зеркале стало видно, как косая ухмылка перечеркнула неэмоциональное лицо госпожи Тишь. И снова женщина посмотрела на альбиноса так странно и внимательно, как тогда, на арене.

– А сейчас нравится?

– Сейчас мне все равно.

– Мне тоже, малыш. Мне тоже, – сказала она, хотя он, ей-небо, и не спрашивал.

* * *

Они неплохо сошлись.

Тишь даже переехала к нему. Толку в хозяйстве от нее не было никакого. Она могла целыми днями валяться на тахте, написывая что-то в дневник или просто пялясь в потолок. Поначалу Гординиуса это раздражало, но потом он привык.

«Будем считать, я завел себе кошку», – думал он, косясь на гостью. Тишь только криво усмехалась в ответ, будто мысли читала.

Хотя почему будто? Месяц спустя она раскрыла Гординиусу свою тайну. Вернее, целых ворох своих пепловых тайн. Вывалила развеселое прошлое на суд альбиноса так буднично, будто решила рассказать анекдот, а не поведать о кровавом закулисье шолоховской контрразведки.

У Гординиуса случилась форменная истерика.

Он бегал по дому и орал, изредка начинал задыхаться, краснел, белел, таращил глаза и чуть ли не бил посуду. Тишь лежала на спине, закинув ступню одной ноги на колено другой, и любовалась свежей татуировкой Глазницы: той, которую сделала себе при помощи крови, украденной в Пике Волн.

– За что, за что мне это?! – в голос стонал Гординиус.

– Ты же сам решил набиться ко мне в компанию.

– Я не думал, что ты мятежная Ходящая!

– Пх. Архимастер мятежных Ходящих. Не приуменьшай мой опыт, будь добр.

– О боги!.. Ты… Сколько горожан ты убила во время бунта?! А до этого?! – В иные моменты Горди завывал, как прахова волынка. – Ты вообще человек?! Все эти твои запредельные Умения… Маски, плащи, посохи… Совершенная секретность… Небеса всемогущие, а если об этом узнают? О том, что ты живешь у меня?! Да меня казнят! Я стану предателем! Твою мать, Тишь, тебя не учили предупреждать о таких вещах?!

Тишь лениво поднялась, налила из-под крана кувшин ледяной воды и плеснула в лицо колдуну.

– Успокоился? – участливо спросила она, пока он отряхивался посреди комнаты, как ощипанный лебеденок. – Я тут законно. Я в своем полном праве. Так что зря ты так безобразно кривишься. И вообще – отрасти привычку дослушивать, прежде чем гнать коней нервного срыва.

Гординиус действительно успокоился. Тогда Тишь рассказала ему и продолжение.

То, как ее бунт был подавлен. То, как ее приговорили к смертной казни, но потом заменили виселицу на пожизненное заключение в одиночной камере. То, как ей повезло: в каменном мешке к ее услугам была бумага, маг-светильники и писчие перья.

В карцере Тишь разработала много новых магических формул и инструментов; по памяти отрисовала карту столицы и прикинула те слабые места государственной безопасности, которые не успела подлатать во время службы; вспомнила программу обучения Ходящих в Пике Волн и снабдила ее своими комментариями; переосмыслила некоторые отношения; написала мемуары и, кажется, потихонечку,

полегонечку,

по капельке

сошла

с

ума.

Что проявилось не сразу.

За семьсот семьдесят один день заключения у Тишь был только один посетитель: его величество Сайнор, явившийся как-то раз в ночи, инкогнито, наряженный в ключника.

– Ну и сволочь ты, – с порога сказал король, убирая руки в карманы. – Сволочь редкостная.

– Пришел поругаться, пха?

– Проклятье, Тишь. Ты устроила бунт в моем государстве.

– А ты реформировал мое ведомство.

– Это было необходимо. Институт Ходящих безнадежно устарел – я говорил тебе это тысячу раз и скажу в тысяча первый. Лесное королевство становится безопаснее год от года; потребность в теневых услугах уходит, а независимость ваша – только растет. Вы были задуманы как псы короны, но на исторической шкале видно: вы уже куда ближе к кукловодам, нежели к марионеткам. Я должен был остановить этот процесс, пока не стало слишком поздно. Иначе однажды вы бы сочли себя высшей расой, а нас обратили в рабов. Я рассчитывал, что мы – ты и я – договоримся полюбовно, но… В тебе, как и в твоих агентах, оказался какой-то изъян. Чертовоточина, фанатизм, мешающий принимать верные решения.

Тишь усмехнулась:

– Марионетки, псы, кукловоды… Столько слов, и ни одного верного. Мы стражи, Сайнор. Это – единственная истина про Ходящих. Мы ходим по кромке света и тьмы. Добра и зла. Хаоса и порядка. Мы защищаем вас из нашей тени. То, что ты назвал изъяном, – это не изъян. Это, Сайнор, наша сила. Знаешь, в чем она заключается? Нам не нужно искать смысл жизни. Он у нас есть. В нас его заложили, вшили в самое сердце: мы – ваши защитники.

– Да, но королевство уже не надо защищать. Не от кого, Тишь. Времена изменились.

– Это не так!

– Так.

– Ты ошибаешься, король! Столица в безопасности не потому, что в защите нет изъянов, а потому, что сейчас на тебя никто не хочет нападать. Стоит недоброму взгляду всмотреться в Шолох – о, сколько он найдет возможностей для разрушения! Везде – везде уязвимости! Даже ребенок сможет разобрать столицу по кирпичику, если у тебя не будет меня, знающей, как поймать гадину еще до начала проблем!

– Никаких гадин не предвидится, Тишь. Ты сама сказала: на меня никто не хочет нападать. Догадываешься почему? Потому что я хороший король.

Тишь гневно выдохнула, раздувая ноздри.

Сайнора не мог изменить дешевый наряд ключника. Несмотря на дерюжный балахон и грубую веревку вместо пояса, было видно: в карцере стоит сам король. Синеглазый король, лесной король, своим сердцем питающий лето. Тишь сжала кулаки.

– Но если вдруг… – рокочуще начала она, поднимаясь и шагая во всю длину цепи, закрепленной на щиколотке.

Однако Сайнор перебил ее:

– Тишь! – рявкнул он куда громче, чем говорил до этого. Она замерла.

После паузы – долгой, наполненной дуэлью двух взглядов, – он внятно, раздельно сказал:

– Ты больше не нужна мне.

Еще пауза.

– Ты. Не нужна. Мне. Что бы ты ни делала, как бы ни сопротивлялась, на какие бы жертвы ни шла – реальность под тебя не прогнется, потому что в этом уравнении нас двое, и мое мнение ты не изменишь. Так что лучше прими факт своей ненужности поскорее – и перестань сопротивляться.

В оглушающей тишине, воцарившейся после этих слов, стало слышно, как где-то далеко наверху, на другом этаже тюрьмы, напевает молитву тронувшийся умом пленник.

Ходящая облизнула губы.

Потом повертела между пальцами писчее перо. Хмыкнула:

– Тогда почему ты отменил мою казнь, Сайнор? Не надо врать про «сильнейших адвокатов Дома Внемлющих». Нет у моей семьи таких юристов, я знаю.

– Потому что ты дорога мне.

– Ой, вот только не надо этой чуши. Не путай меня с Аутурни и остальными придворными курицами, будь добр. Что, читаете мои записки, пока я сплю? По крупицам собираете мои знания, вы, жалкие падальщики?

– Я надеюсь, что однажды ты поймешь: твоя история как Ходящей завершена. И найдешь себе новый смысл жизни. Тогда я с большим удовольствием отправлю тебя в изгнание.

– А если новым смыслом моей жизни станет твое убийство? – невзначай поинтересовалась пленница.

– Ты сама говоришь: ты страж света, у тебя это вписано в самый хребет. Вряд ли мое убийство коррелирует с этой миссией. Я не боюсь тебя. Я знаю, как ты ко мне относишься.

– Вот именно, твое величество. Вот именно. Если я найду себе новый смысл, я не стану оставлять слабости за спиной. Так что вздумаешь меня выпустить – спи с открытыми глазами, мой король. Всегда с открытыми глазами.

Сайнор не стал отвечать. Бросил на Тишь последний взгляд и ушел, позвякивая ключами.

Тишь вернулась к своим запискам.

Больше они не виделись.

В день, когда Ходящую выпустили согласно генеральскому желанию Полыни, ее под конвоем доставили сразу к границе Смахового леса, где популярно объяснили, с какого места сработает сигнализация и как быстро ей в грудь спрячут кинжал, если она рискнет вернуться. Потом прокляли сквозь сжатые зубы и пинком отправили за тридевять земель.

Тишь бодро поехала в Шэрхенмисту. Выкрала там сосуды с кровью Рэндома – сразу все, чего мелочиться, – набила себе новую Глазницу (остальные запасы припрятала), а затем двинулась в Иджикаян – решила предложить теневые услуги султану.

Но с толстеньким южным правителем у них не сложилось. Он был бы рад иметь служанку с запредельными Умениями, но принципиально новый мощный департамент контрразведки… О нет. Нет-нет-нет.

Две недели они с Тишь спорили, потом она уволилась, но султан закричал вслед так, будто это было его решение.

Он всегда так делал, этот милый пустынный султан.

* * *

– И зачем ты рассказала мне все это? – мрачно поинтересовался Гординиус Сай, успевший за время исповеди Архимастера несколько раз подрезать свои волосы, облитые некогда ящериной кислотой.

Когда он злился, они росли еще быстрее.

– Планирую сделать тебя теневиком, милый. Передать знания. Ты маг, ты шолоховец, ты сирота – идеально.

– Что?! Но я не хочу быть теневиком!

– Ты же не любишь свою жизнь?

– Потому что я не достиг того, о чем мечтал. Но менять шило на мыло я не собираюсь! Если тебе нужны ученики – набирай детей. Вон их сколько вокруг бегает, босоногих, – они будут счастливы пойти к тебе на промывку мозгов!

– Ученики должны быть шолоховцами. У остальных народов большие проблемы с магическим потенциалом, учить их просто невозможно. Да и дохнут, до ста лет не доживая.

– Ну, тогда ничем не могу помочь, – отрезал Гординиус.

Вопрос был временно закрыт.

Тишь стала регулярно сопровождать колдуна и его караваны в Мудру. Ей нравилось бродить по стеклянному городу. Однажды она чуть не довела альбиноса до сердечного приступа, подняв двух мертвецов и заставив их копать пустыню наравне с черными археологами.

– Пха, подбери челюсть, малыш! Одна моя родственница была некроманткой и научила меня этому трюку. Мертвые – идеальные слуги, – развеселилась Ходящая. Гординиуса передернуло, но возражать он не стал.

Потом Тишь и вовсе «осела» в бывшей срединной столице.

Просто перестала возвращаться в Хардурман. Она обустроила себе лабораторию в самом сердце Запретного квартала, в бывших хранительских покоях, и все придумывала какие-то новые формулы, заклинания, смеси.

Все изменилось в один день…

Тишь приветствовала Гординиуса, подлетев над землей.

Ее новые способности были за гранью возможного. Теперь Внемлющая могла Прыгать на многие мили; левитировать; «поднимать» несколько десятков мертвых зараз; говорить так, что ее голос был слышен на сотни метров (но каждый думал, что она шепчет именно ему в ухо).

Тишь так и не объяснила, откуда взялась эта сила. Только изредка загадочно раскладывала карты туарот перед сном, чего за ней не водилось никогда прежде.

– Кажется, у меня появился новый смысл жизни, – задумчиво протянула она как-то раз, поглаживая Гординиуса павлиньим перышком. – И мне потребуется твоя помощь. Я хочу обучить детей из Тернового замка.

И она рассказала план с «грантами в Луговую школу, пансион».

Ходящая обнаружила, что может телепортироваться даже на границу Шолоха, если как следует подготовит заклинание. Когда она попробовала это в первый раз, то по ошибке «выпрыгнула» прямо на… костер Культа Жаркого Пламени.

Культисты (на тот момент они были просто эксцентричным клубом по интересам) так опешили и перепугались, что чуть не устроили лесной пожар. Хорошо, что вмешался травник по имени Миртилл Добрый.

Зато стоило культистам прийти в себя, как они сообразили: получилось! Они оказались правы, прах побери! В этой вселенной ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОЯВИЛИСЬ НОВЫЕ БОГИ!

И теперь они будут их чтить.

Тишь, в свою очередь, тоже переосмыслила тот неудачный Прыжок и пришла к выводу: культистов можно использовать в своих целях. Они сочли, что она богиня? Прекрасно. Она и станет для них богиней. Заодно будущим теневикам перепадет впечатляющий ритуал посвящения: с костром, танцами, телепортацией… Красота.

Гординиус Сай оказался правой рукой Ходящей («и левым глазом», как шутила она сама). Тишь «выбрасывала» его в Шолохе на нужный срок, потом забирала. Они успешно рекрутировали первого ребенка; Тишь стала учить Эрика Шика[30] в развалинах Мудры.

* * *

Через месяц появились второй и третий ученики. Потом четвертый. Пятый.

Гординиус разрывался между несколько делами сразу: продолжал работать в посольстве, регулярно ездил в Мудру, оттуда мотался в Шолох по поручениям Тишь. Он не вмешивался в процесс обучения, считая, что Тишь хочет создать «независимое теневое агентство» – частную организацию.

Но однажды он понял, что все немного не так.

Тишь и сироты планировали нападения на Шолох. Ходящая решила на практике доказать то, что сказала Сайнору: «Даже ребенок сможет разобрать твою столицу по кирпичику». Она позволила Вирам придумывать такие «шалости», какие им хотелось. Цель была – играючи обнажить уязвимость Шолоха, сделать ее очевидной.

– Ты что, растишь из них убийц? – обмер Гординиус, а Тишь уже привычным жестом подбросила ему жестянку с успокоительным.

– Нет. Мы не планируем жертв во время проверок.

– Дай мне слово!

– О боги, милый, ты до сих пор веришь в силу обещаний?.. Какая прелесть. Что ж, даю слово.

Планировалось, что Тишь наберет себе шестерых учеников. Она, как и все одержимые психи, любила гармонию: хотела, чтобы ее «шестерка» разнесла в пух и прах «шестерку» нынешних столичных теневиков.

План был такой: перед началом обратного отсчета Тишь выкидывает детей и Гординиуса в Шолохе и они живут там и делают все сами, проявляя достойную самостоятельность, – а в заранее условленный день госпожа Внемлющая появится и возьмет все в свои руки.

Цифра «один» принадлежала только ей.

– Что ты сделаешь в день «единицы»?

– Увидишь, малыш.

Как же она задолбала называть его малышом.

Между тем красоты уравнения не вышло. И без жертв не обошлось, да.

Сначала погибла Стерва Бетти – последняя из запланированных сирот. Она засомневалась на костре, и ее расщепило. Гординиус хотел пойти на попятный, но Тишь популярно объяснила ему, какая незавидная судьба ждет тех, «кто соскакивает, вредя общему делу и подавая Вирам плохой пример».

– Приведешь мне другого ученика, как только он появится. К финалу я успею его обучить. А сейчас действуйте так, – приказала она.

Обратный отсчет пошел, и вместе с ним внезапно развернулись проблемы с Риндой Шаграух и Тинави. Гординиус, наученный горьким опытом, не стал докладывать об этом госпоже Ходящей. Промолчал.

Потом Эрика ранили во время нападения на архиепископа, и хотя колдун сделал все, что мог, мальчик умер на руках альбиноса… Это добило Горди.

Сай решился на предательство, но и там все пошло не по плану, и потому, когда в пещере оказалось Слишком Много Левых Людей, а нервы альбиноса окончательно полопались, Гординиус решил выйти из игры весьма радикальным способом – приняв капсулу «Ф.Д.».

Ну их всех к праху: этих женщин и детей, королей и агентов, богов и культистов!

Ну их всех к пепловой бабушке!

Он очнется, запрется в своем доме и будет растить себе маленький Смаховый лес во флорариуме и плевать на пустыню в окне. Ведь он никогда не хотел быть злодеем.

Он всего-то надеялся стать Шептуном…