Прорастает сквозь камни трава —

Так же,

Как прорастает сквозь время память о тебе,

Каждую весну – новая, но не вполне.

Ты сеял не зря, и если

Дрогнула где-то рука —

Ничего,

Трава, что осталась,

Никому не приносит зла.

– Уносим ноги! – емко скомандовал Анте, подбегая к бессознательному Гординиусу Саю.

Я согласно кивнула и примерилась к острым коленкам колдуна, торчащим даже сквозь плотный атласный балахон. Анте сграбастал жреца за подмышки.

Мы, семеня, потащили добычу прочь с поляны. Нас провожали горестные крики немногочисленных культистов: те торчали из тумана, как сурикаты, и громко изъявляли свое недовольство произошедшим. Вмешиваться и спасать «жреца», впрочем, не спешили.

– Костер потушите, удивленные! – посоветовала я, потому что бесхозное пламя уже исподтишка тянулось рыжими языками дальше – к старому пню и аппетитной траве вокруг.

И тотчас спохватилась:

– Анте, может, похитим еще и кого-нибудь из культистов? Допросим, все дела.

– Я смотрю, вы вошли во вкус, – процедил Давьер, перехватывая Гординиуса поудобнее. – Нет, сейчас важнее уйти подальше. Не знаю, как этой гадине, но мне при наличии магии нужна всего четверть часа, чтобы настроить формулу для перемещения в тысячу миль с отложенным возвратом по щелчку. А она вряд ли оставит нам свидетеля.

– Четверть часа? – я удивилась. – Я думала, хранители могут Прыгать сколько угодно.

– Мы же не блохи… Плюс не путайте короткий Прыжок с длинным перемещением. Для второго по-хорошему нужен полноценный телепорт. В принципе, если магических препятствий на пути не ожидается, можно обойтись без пентаграммы, но формулу нужно подготовить в любом случае. Либо идти через Междумирье, но это сравнимо с забиванием гвоздей имаграфом.

– Хм. А я тогда Прыгнула к вам в Хейлонд безо всяких формул. И обратно тоже.

– Вам повезло с донором. Рэндом использует людей как одноразовых фамильяров – часть нагрузки при перемещении ложится на них. Поэтому, думая о вас в гостинице, я как бы проложил вам маршрут, сделал за вас бо́льшую часть работы, не благодарите. Надеюсь, профиль летучей «богини» – не телепатия. Иначе неважно, как далеко от костра мы уйдем: она все равно переместится прямо к нам, и вечер перестанет быть приятным…

– По-моему, он уже!.. – вздохнула я. – Но разве для Прыжка к человеку надо быть телепатом?

– Если вас разделяет меньше ста метров – можно просто Прыгнуть, при условии, что вы знакомы. На дальнее расстояние телепатия не нужна, а вот эмоциональная связь должна быть обоюдно сильной, своеобразное торжество взаимности (не советую пробовать без необходимости: можно не только разочароваться, но и бесславно расщепиться). Прыгнуть к чужаку, не будучи телепатом, невозможно… А вообще, что-то я не помню, чтобы я нанимался к вам в наставники, Тинави, – вдруг сам себя перебил Анте.

Я вздохнула, но не стала огрызаться в ответ.

Как ни крути, Давьер разбирается в магии и Расширенных Правилах Вселенной куда лучше, чем все мы, вместе взятые. И, судя по тому, что хранитель еще не смеется, как гиена, издевательски вскрикивая: «Это, что ли, та самая ”богиня”? Хрень это, а не богиня! Дайте колбу, надаю ей по щам», – то леди из костра представляет проблему.

А когда у проблемы в плену твой друг, ерничество неуместно.

…Обоюдно сильная эмоциональная связь, значит. Вот что ты проверял, Полынь, в день, когда я ловила горгулью. Что ж… Учтем.

В груди у меня как-то странно потеплело от этих мыслей.

Мы с Анте, пыхтя и сопя, преодолели очередной овраг. Впереди показался тракт, ведущий в Шолох. У дороги стояла каменная скульптура монаха, который одной рукой поддерживал столб-указатель, ощерившийся табличками, как палица гвоздями, а в другой держал маг-фонарь.

– Я, конечно, понимаю, что фонарь помогает читать надписи в темноте, но гуляй я тут одна и увидь монаха с лампадой – умерла бы от разрыва сердца, – поделилась я. – И что потом?

– Кладбище близко, не страшно, – «успокоил» Анте.

Вскоре дорога превратилась в мост, пересекая лесную реку, и мы остановились, чтобы всласть напиться и поругаться.

Потребность в скандале мы ощутили одновременно – а это первый признак удачного партнерства. Ссорились самозабвенно, так, что искры летели: мы, ухватившись за крохотный повод, будто пытались взбодриться перед полутора часами пешего хода. Ибо кебы по ночам не ездят в Призрачной Роще.

Анте взбесил меня своей очень странной логикой: той самой, что посоветовала ему стащить пузырек с кровью, но почему-то не с каминной полки – заранее, – а у меня из кармана, уже на поляне. Хранитель злился на меня по схожей причине: мол, за каким прахом я взяла с собой на ночную вылазку только одну склянку? Надо было больше! Больше, прах побери!

– Анте, да над этими культистами хохочет вся столица! Я не думала, что произойдет что-то опасное! – оправдывалась я.

– Хорошеньким девушкам можно вообще не думать, но вы вроде хотели от жизни большего, чем роль свиноматки! – шипел Давьер, укладывая Гординиуса на обочину, густо поросшую крапивой.

Красный молодец поутру будет. То ли Анте не разбирается в травах, то ли знает толк в мелком гадстве.

Вдруг над дорогой вместо ветра повеяло холодом и болью.

Сзади донесся шелестящий, обиженный голос:

– Оставьте… Жрец… Смерть… Месть…

Я резко обернулась, спугнув мотыльков, облепивших мой аквариум с осомой. На дороге, слабо поблескивая в лучах луны, появился призрак десятилетней девочки.

Стерва Бетти!

Мне казалось, кладбищенские жители отстали от нас еще до кострового побоища, но… Видимо, не все.

– Это еще кто? – поинтересовался Анте, окидывая зеленоватую девчонку недобрым взглядом.

– Виновен… Убийца… Ненавижу… – продолжал бормотать призрак, плавая вокруг нас кругами, как акула.

Слова текли из Стервы Бетти волнами – то громче, то тише, а сама она медленно разгоралась, как вечерняя заря, вернее – как отражение зари в пруду. В отличие от нормальных привидений, в груди у Бетти не было искры – точнее, ее слабого, посмертного огрызка.

Еще у нормальных привидений обычно видно причину смерти – ну, знаете, отрезанная голова, меч в животе, искаженное лицо, если в деле участвовал яд. У девочки же – ничего…

О, прах!

Беру последние слова обратно.

Проморгавшись, я увидела (а может, новая, «набранная» плотность призрака позволила это), что девочку пополам, от макушки вниз, пересекает тонкая черная леска. Это не девочка, а две половинки девочки, состыкованные очень близко. Как будто ее… расщепило. Разорвало.

Ровно так, как бывает при неудавшемся Прыжке.

«А что, если после того раза Жрец больше не хочет проводить Ритуал Вознесения? Девочка погибла, и…» – вспомнились мне недавние слова одного из культистов.

– Бетти! – меня осенило догадкой. – Это ты участвовала в предыдущем ритуале?

– Да… – ответил призрак. – Жрец обещал… Будет нормально… Солгал…

– Значит, ты из Тернового замка? Ты хотела попасть в Луговую школу?

– Да… Но я… Испугалась…

– Почему ты поселилась на кладбище, а не на болотах?

– Бэльбог… Не пустил… Не любит мертвых…

По щекам девочки – тоже теперь уже почти материальным – потекли такие же до странности реальные слезы. Она больше не летала, замерла посреди дороги. Я встала перед ней, как бы нечаянно закрыв собой бессознательного Гординиуса, к которому были устремлены глаза призрака, светящиеся зеленым огнем.

– Тинави, а вы еще долго с ревенантом общаться собираетесь? – ядовито пропел Анте.

Судя по звукам за спиной, хранитель поднял с земли Гординиуса и как-то неловко перекинул через плечо, на манер подстреленной лани.

– Последний вопрос. – Я облизнула губы, понимая, что и впрямь с такими темпами у меня остается всего одна реплика.

Потому что да, Бетти определенно являлась ревенантом.

…Привидения бывают разные – минутка «Доронаха» к вашим услугам. Даже полминутки, учитывая обстоятельства.

Есть призраки, которые сохраняют полное сознание и память. Для них смерть не сильно отличается от жизни: обычно они с комфортом устраиваются на чьем-нибудь чердаке или в спальне (зависит от наглости). Когда такой призрак устает от посмертного бытия или же выполняет миссию, ради которой остался, – он может уйти навсегда, дождавшись последней октябрьской ночи.

Но есть и другие – ревенанты.

Их в нашем мире держит лишь одно: месть. После гибели ревенанты почти лишаются памяти. К ним сложно подойти: отталкивают болью. Они бродят в полубреду, обычно возвращаются к своему дому и стонут там, и злятся, потерянные и не понимающие, что делать, лишь твердящие свое имя, как молитву. Энергия ревенанта спрятана в нем до поры до времени: до того момента, пока он случайно не столкнется с виновником своей смерти.

Кстати, да…

– Почему ты хочешь убить именно жреца, а не богиню? Может, лучше на нее откроешь охоту – и заодно скажешь нам, кто она? – спросила я девочку.

– Не знаю ни о какой богине… Жрец выбрал меня, привел… Сказал: верь, и все получится… Завязал глаза… Я испугалась… Кто-то тронул… Не получилось… – пробормотала Бетти.

И полностью, эх, воплотилась.

Потому что – последняя деталь в портрете ревенанта, – когда он окажется рядом с целью, он соберет воедино всю до того копившуюся энергию и станет чудовищем.

Чудовищем на вечерок, для одного человека. Равнодушным к остальным. Монстром, который исчезнет, убив злодея. Или умрет в схватке – если кто-то вызовет его на бой вместо намеченной жертвы.

Прикусив губу – воздух наполнился чужой болью, пробирающей, как морозные иглы, – я смотрела на то, как обрастает плотью и странно выворачивается тело Бетти. Суставы гнулись и ломались с хрустом, на удлинившихся руках пальцы отрастали, как у ящериц, сквозь голову пробились ветками два крученых, уходящих назад рога, а рот превратился в жвалы.

Прах. Меня трясло оттого, что я ничего не могла сделать для Бетти. Для той, настоящей Бетти, умершей при Прыжке.

– Мне жаль… – тихо сказала я.

В ответ нежить, чернее черного, вскинула к небу морду и засипела, обозначив начало охоты.

– Я побежал, – кратко сообщил Анте и действительно побежал, судя по скрипящим доскам моста.

Ранее это не имело смысла: призрак бы нагнал мгновенно – легче ветра, он даже не нуждается в телепортации. А вот нежити придется попотеть, пошевелить ручками-ножками.

– Догоняйте, что встали? – рявкнул у меня за спиной Давьер, но я не обернулась.

– Не убежать нам от тебя, да? – спросила я ревенанта дрожащим голосом. – Ты быстро бегаешь… Очень быстро бегаешь, хорошая девочка…

– Аргх! – жвалы клацнули у меня перед носом – «отойди!».

Усики нежити, капая какой-то слизью, приблизились ко мне, изучая.

– Хоро-о-о-ошая девочка… – продолжала я, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, мешая дышать.

Шипя, ревенант на выгнутых в обратную сторону ногах попробовал меня обойти. Я упрямо двигалась параллельно ему. Мысли тоже двигались. Параллельно решениям.

Я не могу вступить с ревенантом в схватку – не голыми руками, это идиотизм. Я не могу сделать шаг вбок с театральным «оп-ля!» и предоставить Гординиуса на растерзание твари. Даже Анте, король всех циников, понимает, что так нельзя. Я не могу больше задерживать нежить разговорами – собеседники ее не интересуют.

Впрочем, стоп.

Как всегда говорил магистр Орлин: «Перестаньте думать о препятствиях и начните – о возможностях».

Так-с…

Все еще не давая нежити пройти, отвечая шагом на каждый ее шаг – какая настырная человечишка, не разойдешься, – я сменила фокус мыслей на оптимистично-самоубийственный.

Я бегаю быстрее, чем Анте с Гординиусом на руках, – можно ударить тварь, вызвав на бой, и рвануть в обратную сторону. Плюс: перекину ответственность на Теннета, ведь тогда ему придется меня спасать. Минус: как он сказал, «кладбище близко, не страшно». С Анте станется изобразить, что он не заметил смены кадра.

Но, добежав куда-то, я могу найти там союзников. Попросить, что ли, культистов о помощи, а то мало им приключений на вечер? Хотя нет, культисты опять штаны потеряют, зато…

Точно!

Идеально!

– Бетти, не смею задерживать, – я отвесила нежити полупоклон и отошла, пуская ее вперед. Там, вдалеке, странно горбатилась улепетывающая фигура Давьера, утяжеленная длинными конечностями волшебника, свисающими по сторонам.

Ревенант, уже уставший от моего общества, с предвкушающим сипом шагнул в ту сторону, но я, сорвав лассо с бедра, зацепила им витой рог твари.

Бетти дернуло назад. Я затянула петлю туже, так, чтобы ревенант взвизгнул и, после секунды осмысления – было видно, как перекатываются желваки, – бросился уже на меня.

Я метнулась прочь от моста, обратно.

Это всего лишь тренировка. Беги-беги, Тинави. Все нормально. Цель недалеко! Пятьсот метров. Четыреста. Триста. Где-то вдалеке мне почудился удивленный вскрик Анте («Вы окончательно чокнулись, Страждущая?!»).

Ревенант бежал тяжело, грузно наваливаясь на размякшую ночную дорогу, застревая в ней длинными пальцами ног. Я же волновалась не столько за скорость, сколько за идею в целом…

Потому что вся она основывалась на единственной фразе, брошенной камераром Варроком Хасилиусом в день, когда я получила свой тридцать третий кабинет: «Еще одну скульптуру со знаком спирали – монаха – я видел на дороге у Призрачной Рощи».

Лишь бы это была та самая!..

– Сэр! – я исказила голос в Просьбе заранее, едва приметив тусклый свет лампады в тумане. – Сэр! Пожалуйста! Помогите!

Мысль о том, что будет, если скульптура монаха не оживет, разжигала панику. Пятьдесят метров… Двадцать…

– Сэр монах! Защитите… э-э-э… дитя церкви от страшного монстра, прошу вас, пожалуйста!

Только сверчки поют на обочинах да сипит сзади нежить.

– Бездействовать – ГРЕШНО! – наконец рявкнула я, надеясь не только на Просьбу, но и на авторитет Ноа де Винтервилля.

И – да.

Свет дрогнул в белом тумане.

Я вихрем промчалась мимо монаха, который, со скрежетом отбросив фонарь в сторону, выпрямился посреди дороги, встречая нежить со столбом-указателем, вытянутым на манер копья.

– Спасибо! – выдохнула я.

Надо запатентовать игру «Передай защиту».

Монах сражался быстро, ловко для камня: все время перемещался, не разгибая ног, делал широкие взмахи шипастым столбом, сначала обороняясь, а потом – уже нападая на ревенанта. Нежить клацала жвалами, прыгала, шипела, пыталась достать его то тут, то там, но каждый раз железный указатель преграждал ей путь.

Наконец ревенант, пронзенный насквозь, сначала с сипом завалился на дорогу, содрогаясь, а потом тихо растаял, как пепел на реке.

Монах невозмутимо поднял свой фонарь и принял прежнюю позу. Кончик носа отколот, щерится совсем не благостно. Указатель залит багряной кровью чудовища, не спешащей исчезать.

Да… Теперь в ночи это выглядит еще хуже.

* * *

Когда к нам добрался Анте, я читала старинный заговор над светящимся пятном, оставшимся на дороге после ревенанта.

Этот заговор не таил в себе колдовства, он скорее был древней традицией, данью уважения к тем, кто ушел и уже не вернется. Напевом, брошенным на жернова бесконечности.

– Тинави, перестаньте оживлять скульптуры! – зашипел, перебивая меня, Давьер. – Вселенная построена на балансе, здесь нельзя бесконечно брать!

– Я знаю это, Анте, – я нахмурилась.

– И тем не менее прибегаете к поддержке статуй, не пойми чьих! Какого черта! Запомните: зачастую, чем легче вам оказывают помощь, тем большее потребуют в ответ. Оказать человеку услугу – сделать первый шаг к приобретению раба в его лице!

– Мне кажется, баланс вселенной не столь прямолинеен, – возразила я. – Помогая другому, ты можешь заработать этим некие бонусы в иных областях. И наоборот: не обязательно расплачиваться по долгам в том же окне, где брал заем. Мир интереснее банка.

Анте гневно выдохнул и наставил на меня указательный палец:

– Глобально – да, вы правы! – сказал он с такой интонацией, будто подразумевал обратное. – Но в повседневности никто не хочет рассуждать на этих уровнях. Поэтому для малых связей применяют классическую, упрощенную механику: берешь у кого-то – расплачивайся с ним же. Грубо, но эффективно. Плодить должников «на будущее» любят и люди, и боги, и скульптуры. Далеко ходить не надо: ваш Полынь на этом строит половину коммуникаций. Я. Рэндом. Карл. Так что завязывайте со скульптурами, черт бы вас побрал! Просто спрашивайте себя иногда: а не фигню ли я собираюсь сделать? И если фигню – не делайте! Элементарно!

Я поморщилась, но кивнула.

И заново, покосившись на Анте, стала читать заговор, плавно двигаясь вокруг серебристой отметки, прикасаясь пальцами то к своему лбу, то к ключицам, то к основанию ладоней – к точкам смирения, помогающим не забыть. В неверном свете лампады монаха моя тень то удлинялась, то укорачивалась, танцуя на пустынной лесной дороге.

Я думала, Анте снова наорет на меня, потребует немедленно продолжать путь и не заниматься глупостями, все равно не имеющими реальной силы, но хранитель, как ни странно, не возмущался. Он только молча ждал, уложив нашего пленника на траву.

– Тинави! – наконец перебил он меня.

С какой-то непривычной интонацией.

Я обернулась. Половина лица Давьера была в тени, глаз черным колодцем темнел под упавшими волосами. Другая половина – на свету. Сосредоточенная. Бесстрастная.

– Считайте, я вам этого не говорил, но главную строку этого заговора – «ты сеял не зря» – вы должны повторить рефреном, – хранитель туго сплел руки на груди. – На стародольнем, нитальском и шэрхенлинге. Так правильнее. Да, в этом заговоре нет магии, но есть милосердие. Отчего мертвым больнее всего? Оттого, что они ушли, а мы остались. Мы должны показать им, что они тоже здесь. Они живы, живы в чем-то!.. Не забыты. И эта строка на трех древнейших языках Лайонассы достучится до их искр, где бы они ни расцвели вновь, угаснув здесь. И утешит их. А просто стародольний – пшик… В нем не хватит глубины, Страждущая. В нем не хватит веры.

– Но… – Я запнулась. – Анте, я не знаю, как сказать это по-нитальски. В Шолохе его не учат, это прерогатива островных народов.

– О господи!.. Повторяйте за мной.

Анте медленно произнес певучую, звучную строку. Я – за ним. С первой попытки получилось не идеально. Анте повторил. Я тоже…

– И ваши шаги, Тинави. Вы должны идти так же, как звучите. Плавно. С определенным ритмом.

– Вот так?

– Нет, вот так.

– Правильно?

– Уже лучше.

И в какой-то момент звучание заговора в моих устах неожиданно стало чем-то большим, чем прежде.

Над полночной дорогой Призрачной Рощи пролетел тихий вздох, и где-то там, в ночном океане давно позабытой планеты, где снова зажжется угасшая ныне искра, волна серебристой вуалью нашла на пустынный берег…

И зашептали деревья. И поклонилась луне трава.

Лампада монаха ярко вспыхнула на мгновение – и угасла. Только два аквариума с осомой, стоящие на земле, остались мерцать.

Я медленно перевела взгляд на Анте. И вот это – не магия? Серьезно? Давьер стоял, вновь скрестив руки, и смотрел на меня исподлобья с очень странным выражением лица. То ли ненависть, то ли горечь были в его глазах – хотя, честное слово, ни то ни другое не казалось мне уместным здесь и сейчас.

– Спасибо, что научили этому, Анте, – искренне протянула я.

Хранитель неожиданно выругался сквозь зубы:

– Ничему я вас не учил.

– Но…

– Ничему. Я вас. Не учил. И не вздумайте рассказать об этом хоть кому-либо, Тинави.

Пока я растерянно смотрела на него – но ведь только что все было замечательно? – Анте взвалил нашего пленника на себя и побрел прочь. Я перевесила один из своих амулетов на скульптуру монаха – камень к камню, в благодарность – и побежала за падшим хранителем.

Мы молчали всю дорогу до пещеры Смеющегося, и, хотя Анте был похож на колючего и не пойми почему невероятно злого ежа, мы все-таки оба чувствовали, что это была какая-то новая, какая-то странно важная тишина…