Для изготовления чучел используют мертвых представителей фауны с минимальным количеством повреждений на шкуре. Для сохранения внешнего вида шкуры ее спиртуют. Спирта не жалеть!

Приближался полдень.

Королевскую капеллу заполняли высокопоставленные гости, приглашенные на закрытую мессу его высокопреосвященства. Сам Ноа, судя по звукам, чистил зубы в своих апартаментах. Я стояла между резной дверью, ведущей в его комнату, и дымчато-розовой кварцевой стенкой – обратной стороной алтарной зоны.

То и дело я выглядывала из-за нее, чтобы посмотреть, кто где сидит, и какие наряды выбрали придворные дамы для сегодняшнего мероприятия, и как саусберийские боевые колдуны стоят по периметру капеллы, намеренно оголив запястья, демонстрируя заполненные маг-браслеты.

Мы, конечно, союзные государства и все такое, но если кто-нибудь освистит Ноа, то немедленно получит по кумполу. Не говоря уж о более серьезных опасностях.

В капеллу, шурша светло-коралловым платьем, зашла ее величество Аутурни. С ней – Полынь в белом традиционном одеянии, будто голый без всех своих амулетов. Судя по всему, придворный маг попытался еще и припудрить татуировки Ловчего, но это был дохлый номер… Надеюсь, маг выжил!

Надо сказать, что Полыни очень шел новый костюм. Настолько, что я никак не могла перестать смотреть на напарника – и в конце концов чуть ли не ладонями закрыла глаза сама себе, чтобы все-таки суметь отвернуться.

Ох уж этот Полынь!

Я вспомнила тот день, когда мы познакомились: тогда я тоже стояла столбом и разглядывала его в течение неприлично долгого времени. Но в тот раз причиной было мое любопытство: столько побрякушек, с ума сойти! И такая прическа! И странное сочетание аристократичного лица с безумной одеждой…

Теперь же я иногда не могу оторвать взгляд от Полыни просто потому, что с ним все становится в разы симпатичнее. Есть в моей жизни такие особенные люди: кажется, их можно втыкать, как фонари, тут и там. Благодаря им мир мгновенно светлеет.

В свою очередь, я тоже была одета по-дворцовому изысканно. Уровень мероприятия требовал определенной торжественности наряда, даже несмотря на то, что сейчас я работала, а не пришла в качестве гостя. Впрочем, это было очень приятно – нарядиться на светское событие. Я искренне верю, что любой девушке хотя бы раз в неделю нужно красиво одеваться, укладывать волосы – и потом с лебединой осанкой выходить в свет. Удивительным образом это поднимает настроение и самооценку.

Так и сейчас: я радовалась выбранному для меня в ведомстве небесно-голубому платью без бретелей, которое плотно облегало талию, а ниже расходилось струящимся потоком. Полупрозрачная накидка с широким капюшоном – того же небесного цвета – целомудренно прикрывала плечи. На груди у меня висело то, что можно было принять за эксцентричный талисман – а именно пузырек с багровой жидкостью.

Да, обычно я ношу кровь Рэндома на ремне или в кармане, но сегодня ни того ни другого не предполагалось. Мои бита, лассо и кинжал лежали буквально в нескольких метрах от меня, а за охрану отвечали саусберийцы, но я все-таки решила, что не стоит оставаться без такой полезной страховки, как кровь хранителя.

В очередной раз выглянув из-за ширмы, я помахала Полыни, уже севшему на свое место позади королевы.

Ловчий не сразу сфокусировал на мне взгляд – зато, когда это случилось, он не моргал десять секунд. (Да, я посчитала!) Лицо у него было таким приятно-ошарашенным, что я даже смутилась.

Потом Внемлющий отмер, подмигнул мне и показал большой палец. Я улыбнулась в ответ.

Весь зал уже был заполнен – и кресла, и стоячая галерка. Кто-то попытался подняться по винтовой лесенке на пустой музыкальный балкон, но его остановила стража: там сегодня закрыто.

Наконец в капеллу вошел его величество Сайнор. Все поднялись и поклонились, я тихонько поскреблась к архиепископу.

– Все уже на месте, ваше высокопреосвященство.

– Отлично. А теперь пусть подождут. Суета – грешно. Тишина – благодетель, – неприятным скрипучим тоном отозвался Ноа.

…Интересно, проповеди он тоже читает, как недовольный сморчок?

* * *

Полчаса спустя оказалось, что нет. Вообще нет.

Едва Ноа де Винтервилль ступил в пространство алтарной зоны, залитое пастельными красками солнца, с мерцающими огоньками свечей, с нежнейшим барельефом, изображающим шестерых хранителей, как все в храме замолкли. А сам Ноа – совершенно неожиданно – слегка улыбнулся. И раскрыл ладони.

И началось волшебство.

Голос архиепископа, выпущенный на волю, будто зажил отдельно… Он был сильнее Ноа. Весь Ноа был этим голосом – и только им.

Сильнейший Дар Проповедника. Звук, меняющий миры.

Голос заполнял вверенное ему пространство, затапливал капеллу, мягко, но непреклонно пробираясь в сердца, омывая лики хранителей; он гипнотизировал гостей, он заставлял воздух дрожать миражом и, казалось, мог легко поднять тысячную армию на самоубийственный поход – если бы захотел.

Во время проповеди я стояла в трех шагах от алтаря и Ноа, в тени удачно расположенной колонны, и никак не могла понять: как случилось это преображение? Из неприятного, жестокосердного чужака – в существо, которому веришь до слез, за которого в этот момент отдашь жизнь, не думая, – потому что если в мире есть такой голос, то это уже искупает все горести вселенной.

Архиепископ говорил…

Представители знатных Домов слушали, не шевелясь, как и хористы в дальних рядах. Завороженно слушала королева, прижав бутон розы ко рту. Замер Полынь, в начале мессы все пытавшийся поймать мой взгляд, но теперь тоже застывший, обративший мысленный взор внутрь себя, будто ищущий что-то и, судя по прикушенной губе, находящий не то, что ждал…

Сладкая патока – магия проповеди – обволакивала капеллу снизу доверху.

– Тишина после песни жаворонка

Не та,

Что после слов о разбитой любви, —

говорил Ноа.

– Присмотритесь, – просил он. – Мы все одно – энергия унни. Энергия, которая разливается рекой по мирозданию, и в ее танце нет никаких движений, кроме бесконечных волн. Казалось, мы обречены на то, чтобы повторяться, чтобы стать космическим потоком однотонных, одинаковых частот. Но нет… Мы, сложенные из таких простых частиц, уникальны – каждый из нас. И это необщее выражение наших душ – одновременно кара и благословение. Благословение, ибо если ты заведомо один такой, то тебе не нужно сравнивать себя с другими. Тебе не нужно испытывать боль и стыд оттого, что ты «хуже» или «лучше» – ведь нельзя сравнить горное озеро и крыло пересмешника. А значит, исчезает мерило, скосившее столько душ; исчезает опасная, болезненная гонка твоей гордыни за успехом – который не что иное, как социальный конструкт, призванный упрощать манипуляцию толпой… Когда ты решаешься признать свою уникальность, остается только спокойная уверенность: все идет как надо. Это я. Это моя история. И в ней будет смысл, даже если я стану спотыкаться на каждом шагу. Потому что я в любом случае один такой. Другого не будет – не только у меня, но и у всей вселенной. Никогда. А значит – я важен. Я ценен. Я имею право на жизнь – и я имею право сделать ее такой, какой хочу именно я… Сейчас я там, где я выбрал быть сегодня, и я волен пойти отсюда в любую сторону или остаться на месте: мир примет любое решение, потому что он создал меня таким, он любит меня таким, и он верит в меня такого – иначе бы клетки сложились иначе… Я уже – подарок.

Эта уверенность в праве быть, меняться и менять – благословение индивидуализма. Но в чем же его кара? В том, что нам кажется – мы одиноки. Обратная сторона уникальности: изоляция от бытия.

И вот здесь я говорю: присмотритесь. Внимание к миру приносит радость и успокоение, потому что, если вглядываться достаточно долго, вы нащупаете то общее, что позволяет не бояться. Любой из нас способен в иные моменты остро ощутить красоту и обреченность жизни, способен приблизиться к другому человеку и вдруг понять всем сердцем, что тот говорит… Изумление и восторг охватывают душу, когда в чужих словах мы слышим то же чувство, что питает нас. Когда, заглянув в глаза другого, на дне зрачка мы встречаем ту извечную смесь боли и радости, что определяет каждого из нас. Так рождается любовь – из принятия. Из радушия. Из готовности услышать и понять. Из умения открыться. Выйти за пределы своего «я» и, оглянувшись, узреть величие и гармонию бытия во всем – в каждой травинке, в каждом доме, в лесу, и в море, и в каждом, кто встречается вам на пути…

Ноа говорил, и речь лилась так плавно, так полнозвучно, что никто из нас не заметил, когда вспыхнул первый боевой пульсар.

Просто архиепископ запнулся на полуслове. У него за спиной, над плечом, на кварцевом барельефе разлетелась хрустальная крошка – магический снаряд пробил аккуратную дырку во лбу нарисованного Карланона.

Не сразу все поняли страшное: в Ноа стреляют. А между тем летел уже второй пульсар…

Я бросилась к архиепископу.

Еще одна вспышка со свистом промелькнула у меня перед глазами. Ноа уже не стоял на месте. Он дернулся куда-то вбок, инстинктивно пытаясь избежать опасности, и, судя по тому, как дрогнуло и сотряслось его тело, именно тогда в него попали.

Я прыгнула вперед, обхватывая архиепископа за плечи и наваливаясь на него всем весом, сбивая с ног. Первая задача: убрать подопечного с линии нападения. В полете я почувствовала, как грудь мне обжигает раскаленным и шипящим колдовством.

Мы с Ноа рухнули посреди алтарной зоны.

Колдуны-саусберийцы, наконец осознавшие, что про- исходит, ревели, выкрикивая маг-формулы, ища нападающих. Тут и там по всей церкви полыхали сгустки энергии унни. Между гостями мгновенно раскрутилась паника.

– Нам надо отползти за фонтан! – крикнула я.

Ноа слабо кивнул. По его плечу расплывалось пятно, коричнево-грязное на фоне синей сутаны.

Визжание и свист магии не прекращались.

Краем глаза я увидела, что наколдованные, трепещущие ленты тьмы, будто живые, затянули все центральное пространство церкви… Из-за дурмана и сумрака стража просто не могла понять, что и где происходит.

На свету оставались только мы с Ноа – две яркие мишени – и парящий под потолком музыкальный балкон. Такой тихий. Такой безмятежный.

Я выругалась, поняв, что нападают как раз оттуда, хотя балкон, конечно, тщательно проверяли перед началом проповеди… Причем сейчас на архиепископа покушалось сразу несколько человек. Об этом свидетельствовало две вещи. Во-первых, пульсары летели слишком быстро для одного, а во-вторых, у них были разные траектории…

– Ну же, Ноа! Давайте! Держитесь! – рявкнула я, подталкивая архиепископа, испуганно схватившегося за раненое плечо, к безопасности, пытаясь одновременно и прикрывать его своим телом, и тащить вперед.

Сам Ноа, несмотря на весь свой политический опыт, кажется, никогда еще не был в такой перестрелке. Да и я не была. Но ведь это не повод сложить ручки и позволить себя убить! Мол, простите, но мне не нравится! Выхожу из игры!

Пульсары с дикой скоростью продолжали лететь над нашими головами. Странно. Попасть в нас двоих – да еще и нескольким людям – явно не представляло сложности, тут бы и слепой не промахнулся, а значит…

Цель нападения – не Ноа?

Между тем мне почему-то было очень больно ползти. Шипя, я последним рывком затащила архиепископа за фонтан и рукой схватилась за грудь, надеясь сорвать колбочку с кровью Рэндома, – самое время для нее, вот и крайний случай, как говорится, здравствуйте, давно вас ждали, – но…

Склянка оказалась разбита вдребезги. А все мое голубое платье – в алых подтеках. Прах!

Рыча, я села и выглянула из-за фонтана. Зрение странно плыло.

Я сорвала с пальца тяжелый перстень со встроенной Ловчей сетью, нажала на камень и изо всех сил швырнула его в сторону нападающих. В полете камень взорвался, разворачиваясь серебристой сеткой. Она покрыла балкон, кажущийся пустым, и в ней сразу кто-то запутался – выстрелы запнулись…

Я открыла рот, намереваясь крикнуть дезориентированным саусберийцам – туда, туда!!! – но не смогла сделать этого.

Вместо крика из моих губ полилась кровь.

Что за ерунда? Я опустила глаза вниз.

Ох. Кажется, красные подтеки на платье – это не только кровь Рэндома. Дырка в груди была такой кривой и крупной, что выглядела нарисованной. Мои глаза закатились, и я потеряла сознание.

– Тинави, ну же. Теперь держитесь вы… – померещился мне недовольный голос Ноа.

* * *

Я очнулась в лазарете Академического городка.

Это было круглое и умиротворяющее помещение: стены из светлого дерева, крыша, разрисованная животными и цветами. В узких шкафчиках звенели аптекарские склянки, волнующе пахло травами и цедрой. В специальных аквариумах росли целебные травы и порхали крохотные зеленые дэйнгли – духи безмятежности. Окно было одно, зато огромное и с розовато-оранжевым витражом, из-за которого, казалось, здесь всегда идут самые теплые, самые золотые закатные часы…

Лазарет Академического городка создали «на всякий случай». Тут не лечили тяжелые или долгие заболевания – только так, по мелочи зашивали студентов или преподавателей, умудрившихся оступиться на нелегком учебном пути, поэтому и коек в лазарете было всего две.

На одной лежала я. А на соседней обнаружился Полынь. Ловчий сидел поверх покрывала, скрестив ноги и читая газету. Он все еще был в придворном одеянии, что означало нечто совершенно замечательное, а именно – сейчас как минимум идет все тот же день, что и до того, как я потеряла сознание. Уж кто-кто, а господин Внемлющий в такие светские тряпки дважды не нарядится.

Изящные часы на стене мелодично пробили два пополудни. Ого! Так с нападения на архиепископа прошло всего ничего, получается?

Полынь вскинул глаза на циферблат и заметил, что я очнулась. Лицо его в первый момент просветлело, а потом стало мрачным, как Кипящие скалы зимой.

– Прости меня, – резко сказал Ловчий, сминая и отбрасывая газету.

– За что? – опешила я.

– Я сначала увел королеву и только после этого Прыгнул к тебе.

Давно я не видела у Полыни таких жестко поджатых губ. И стесанные костяшки пальцев на левой руке – он левша, как и я, – кажется, оказались в таком состоянии после встречи со стеной в бессильном приступе ярости, а не после чего-то другого.

В случае обычно сдержанного Полыни это говорило о многом. Я покачала головой:

– Все хорошо. Это нормально. Это называется протокол.

– Нет, в первую очередь это называется подлость… – Напарник заметил мое внимание к своей руке. Поморщился и, очевидно решив сбавить градус драмы, этими самыми костяшками старательно почесал нос. – И идиотская сила привычки, впитавшейся с годами. А протокол мы с тобой уже обсуждали: для кого он нужен и кем написан. В общем, малек… – Полынь задумался. – Можешь дать мне пощечину, если хочешь, – уже вполне себе бодро закончил он.

Подмигнул и, похожий на рассерженного воробья, демонстративно повернулся в полупрофиль. Я только брови вскинула, а потом, не удержавшись, улыбнулась.

– Мне для этого придется подняться с кровати, а мне неохота, – намеренно ворчливо посетовала я. – Лучше скажи, Полынь: я с ума сошла, что ли, раз мне показалось, что меня чуть ли не смертельно ранили?..

Я уже успела приподняться на подушках и убедилась, что чувствую себя абсолютно здоровой. И отдохнувшей, будто после десяти часов нежнейшего сна и чашечки кофе солнечным летним утром. А быстрое ощупывание тела не выявило никаких тебе лишних дыр или даже шрамов. За оттянутым воротом больничной рубахи тоже все было замечательно. Не то чтобы я против, но…

– Тебя действительно навылет пробил пульсар. – Полынь пересел на край моей койки, но пощечинами разбрасываться больше не предлагал. – Когда я нашел вас с Ноа, ты выглядела скорее трупом, чем человеком, и архиепископ – его ранили в плечо, но несильно, – весьма конкретно и цветисто высказал мне свое недовольство на этот счет…

– О нет, он злился, что я провалила миссию по его сопровождению?!

– Он злился, что в кои-то веки ему дали отличного Ловчего и того сразу пристрелили, – усмехнулся Полынь. – Ты ему понравилась, малек, – невероятно, но факт, поздравляю! В общем, я попробовал вылечить тебя, не дожидаясь знахарей. Дело в том, что гости, пытавшиеся выбраться из капеллы, и целители, пытавшиеся в нее вбежать, создали дикую пробку среди этих идиотских лепестков… Так и получилось, что какое-то время в храме был только Ноа со своей оплошавшей охраной, мы с тобой и Ходящие, Прыгнувшие, как и я. Так вот, я пытался сделать что-то с твоей раной, но… – Полынь цокнул языком. – Ее вылечило что-то другое. Не ты, не я, а нечто третье, серебристыми всполохами пробежавшее по твоей груди. И учитывая, что рядом валялись осколки багрового пузырька, я догадываюсь, что это…

– …кровь Рэндома! – воскликнула я.

Полынь кивнул:

– Да, вполне вероятно, что хранительская кровь, попадая в рану, сама лечит ее. Уточнить не у кого, но это звучит достаточно логично – в рамках той безумной логики, что окружает все, связанное с Рэндомом. Можем в принципе повторить эксперимент.

– Э-э нет, спасибо.

– На мне.

– НЕТ! Давай просто сойдемся на том, что мне очень повезло, что пузырек был там же… – протянула я.

– Это да, – вновь серьезно сказал Полынь, глядя на свои ногти, на ободках которых виднелись неотмытые каемочки запекшейся крови. – Очень, – повторил он. – Как твой старший коллега, Генерал Улова и прочее, я не имею права просить тебя не защищать клиентов ценой своей жизни. Но, Тинави… К пеплу архиепископа в следующий раз, ладно? Просто к пеплу.

Говоря это, Полынь глядел на меня так пристально, а звучал так зло, что мурашки невольно пробежали у меня по спине. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Мое сердце ни с того ни с сего устроило разгон: билось все быстрее, и наконец я, не выдержав этого ритма, потупилась. Полынь неожиданно положил руку мне на колено. Помедлил. Похлопал по нему. Убрал руку.

Думаю, будь он моим начальником, он бы меня сейчас уволил. Вот честно. Просто с ходу – хоба-на, и до свидания. Во избежание.

Хотя Полынь не хуже меня знает, что абсолютной безопасности не существует. И далеко не только Ловчие могут погибнуть во время исполнения служебных обязанностей. И уж точно нет смысла становиться трусом, чтобы избежать гипотетической опасности.

– Мне приятно, – не поднимая глаз, сказала я, – что ты заботишься обо мне. И что сидел здесь, ожидая, пока я проснусь. Думаю, мы все этого заслуживаем – очнувшись на больничной койке, увидеть, что ты не один.

– Думаю, да, – уже мягче согласился Ловчий.

Он заметил, что я не дала невыполнимого обещания. Принял это – и промолчал.

Потом Внемлющий слегка потянулся и хрустнул пальцами, я, в свою очередь, покрутила головой, разминая затекшую шею. Напряжение предыдущего диалога постепенно ушло, сменившись более привычной атмосферой.

– Слушай, Полынь! – Я взбила свою подушку. – А в чем была цель нападения? И что происходит сейчас?

Полынь протянул мне небольшой шар-имаграф. В нем таилось изображение Королевской капеллы, явно сделанное почти сразу после атаки.

По церкви бегали служащие и охрана, на музыкальном балконе стояли Ходящие, от фонтана тянулась широкая полоса крови, заставившая меня вздрогнуть, а на кварцевом барельефе, изображающем шестерых богов-хранителей…

Ого!

…виднелась огромная, выдолбленная магическими пульсарами «четверка».

Почти идеальная цифра, с двумя лишь «неаккуратными» промежутками: видимо, там, где удары попали в нас с Ноа, а не в рисунок.

– Наш террорист продолжает обратной отсчет, – пожевал губами Полынь. – Точнее, террористы. Теперь мы знаем, что преступников было несколько. Судя по всему, Вир – слово, которым они подписывались, – это название их организации. Они напали, будучи в Блеклом состоянии, и потом Прыгнули прочь. Однако один из них запутался в брошенной тобой сетке, и стража успела ранить его. Там осталось столько крови и… м-м-м… тканей, что, возможно, он не выживет.

Мне подурнело.

– Я подозреваю, что они не планировали ранить кого бы то ни было, – продолжил Полынь, поднимаясь и меряя круглое помещение лазарета шагами.

Любопытствующие духи дэйнгли в своих аквариумах смешно прижались к стеклам зелеными личиками, вглядываясь в интересного и такого активного чужака.

– Мне кажется, террористы просто хотели выступить масштабнее, показать еще одно слабое место в безопасности Шолоха – в частности, тот факт, что храм во время мессы охраняли только саусберийцы, для которых это все-таки была чужая, непривычная территория и которые не знакомы с запредельными Умениями наших теневиков… Но вообще это странно. Глупый план, самонадеянный и с огромным количеством пунктов «на авось». И… Если честно, я не понимаю, что это за бывшие Ходящие такие! Психологический портрет вообще мимо! В поведении этих Виров умные шаги сочетаются с очень глупыми, и это крайне подозрительно.

– Может, раз мы знаем, что Виров несколько, то кто-то из них умник, а кто-то – дурачок? Во время бунта в голову ранили? – предположила я, заходя за ширму возле двери и переодеваясь в свежую одежду, оставленную мне местными знахарями.

Полежали – и хватит! Пора обратно в большой мир.

– Ага, и при этом у них демократия, – буркнул напарник.

Едва я вышла из-за ширмы, как дверь рядом со мной распахнулась.

На пороге стояли двое Ходящих. Высокие золотые фигуры в струящихся мантиях и таких же золотых масках.

– Приветствую, Ловчая, – шелестящим голосом произнес первый из них. – Приятно видеть, что вы живы. Кажется, пришло время нам с вами посотрудничать по делу о террористах.

И Ходящий протянул мне ладонь в кожаной перчатке для рукопожатия.

Не успела я и рта раскрыть, как Полынь хищной птицей сорвался с места и, чуть ли не перепрыгнув одну из коек, подлетел к нам.

– А ну отошел! – злобно рявкнул он на железнолицего. – Я специально ждал, пока она проснется, чтобы забрать ее на допрос. – Внемлющий подтянул меня к себе. – Так что вышли отсюда. Немедленно. Оба.

– Ждали вы или нет, но как свидетельница она нужна нам, – сухо оповестил Ходящий и энергичнее потянул ко мне ладонь для рукопожатия.

Я сделала вид, что в упор ее не вижу. Мало ли, какие у меня там нарушения зрения после ранения.

Просто, как и взбесившийся Полынь, я понимала: сотрудничать с Ходящими сейчас – это точно не вариант. По одной простой причине: с сегодняшнего дня Вир – звезда королевства. Теперь о нем знают все, и те, что расследуют его дело, отныне будут находиться под пристальным контролем, и любой их огрех станет огромным скандалом. Сотрудничество с нами нужно Ходящим не для того, чтобы получить помощь, а для того, чтобы завести козла отпущения в своей команде. Еще полгода назад, думаю, я бы, не чуя подвоха, радостно потянулась жать руку теневику… Но сейчас знаю – это классический прием Теневого департамента.

Полынь тем временем залез в карман своего одеяния и вытащил оттуда кремовую карточку с печаткой дворца. Бумага пахла сладкими духами с нотками смолы и нероли.

– Сначала допрашиваю я, – повторил Ловчий, протягивая карточку бывшему коллеге, – ее величество Аутурни ну очень волнуется о своей безопасности и хочет первой узнать максимум подробностей о сегодняшнем инциденте. Так что нас с напарницей уже ждут во дворце.

Маска Ходящего логично оставалась непроницаемой, но я догадалась, как скривилось лицо под ней.

– Думаю, – прошелестел теневик с явной угрозой, – его величество Сайнор тоже интересуется нападением. И именно он – глава государства.

– Померяемся хозяевами? – Полынь фыркнул.

Не отпуская мой несчастный локоть, он чуть-чуть завел меня себе за спину.

– Вот только беда… – улыбнулся напарник, – у меня есть бумага с просьбой королевы, подписанная через две минуты после официального времени нападения на архиепископа. И саму королеву, если надо, я сейчас же вам приведу. А вы желание Сайнора никак не подтвердите: насколько я знаю, он уже у послов, приносит свои глубочайшие извинения королю Асерина за произошедшее. И очень важно, чтобы его извинение дошло до монарха быстрее, чем сплетни. А то, понимаете, разрыв союза, война, все дела… Нет, Сайнора сейчас нельзя отвлекать, – покачал головой Полынь. – Думаю, он и так вами очень недоволен. Как вы вообще могли допустить такую атаку в церкви?

Ходящий сжал кулаки. Напоминание о профессиональных провалах – это всегда неприятно.

– Тогда ждем госпожу Страждущую у нас через полтора часа…

– Полтора часа для таких вещей – это неудовлетворительно, омерзительно, оскорбительно мало, – с непередаваемым снобизмом возвестил Полынь. – Нам только к королеве отсюда сорок минут добираться – человек же болен! – патетический жест на меня.

Я тоскливо и тяжело задышала.

– Через два часа, – процедил Ходящий.

– Но я должен провести нормальный допрос.

– Три часа – мое последнее слово.

– Хей, по-моему, меня слегка контузило, – встряла я несчастным голоском. – Язык не шевелится, говорю очень ме… длен… но… Давайте завтра утром? Вы же все равно все Посмотрели, отмотав время в капелле назад. Или террористы теперь единственные в королевстве, кто пользуется вашими знаменитыми Умениями?

Теневик зарычал – тихонько, как неисправный маг-кристалл в лодках. Затарахтел даже, вот. Возмущенно.

Его коллега, дотоле молчавший, понял, что проще будет пойти на уступку.

– Ждем вас в семь вечера в Теневом департаменте, – сказал он мне. И наставил палец на Полынь: – Попортите нам свидетеля – мы вас уничтожим.

Полынь весело помахал бывшим коллегам и, когда они шагнули за порог, щелкнул пальцами: дверь за ними с грохотом захлопнулась.

– Так! Отлично! А теперь двигаем отсюда, – скомандовал Ловчий. – Будем готовить тебя к допросу. Нет-нет, не переживай, не при Аутурни. Но во дворце, да. И поскольку эти сморчки ходят слишком медленно – якобы величаво, – а обгонять их сейчас в коридоре я не хочу, весь эффект победы испортим, то пойдем мы быстрым путем…

И Полынь, распахнув створку полукруглого окна, стремительно сиганул в него.

Хорошо хоть академический лазарет находится на первом этаже. А то от Ловчего в боевом настроении можно ждать чего угодно!

* * *

Мы быстро шли сначала по Саду Наук, заполненному причудливыми травяными фигурами и садовыми троллями, сейчас спящими, зато ночью наверняка обалдеющими от новостей, а потом – мимо злосчастной Королевской капеллы.

Здесь, под ярким дневным солнцем, сейчас морскими волнами шептала толпа горожан, газетчиков, стражей, лекарей, студентов… Всем было любопытно, что случилось в храме. Очень любопытно!

А раз официальную версию не сообщали, но шолоховцы придумывали свои, и чем диковиннее, тем лучше.

Так, по дороге я услышала один рассказ о том, что архиепископа сразил небесный гром за плохую проповедь. И другой – о том, что это вообще был не архиепископ, а хранитель Рэндом, прикинувшийся человеком, совершивший псевдосамоубийство и тотчас оживший на глазах прихожан, чтобы снова взрастить в столице интерес к религии. И третий – о том, что сама Истина ожила, приняв облик удивительной девушки в голубом платье, и, негодуя оттого, что Ноа посмел изречь ее своим злодейским ртом, кинулась на него, чтобы убить…

Услышав эту сплетню, я немножечко зарумянилась. «Удивительная» – это приятно!

Я навострила уши, чтобы собрать еще историй, – они ведь просто обречены вскоре превратиться в городские легенды, их полезно знать, – но тут нам с Полынью навстречу выступил Эрвин Боу. Мужественное лицо священника было преисполнено печали.

Он молитвенно сложил руки лодочкой и коснулся лба.

– Госпожа Тинави!.. – воскликнул Эрвин. – Как вы? Я вижу, Тенне́т вас все-таки не сохранил…

– Есть такое, – подтвердила я. – Зато Рэндом подсуетился.

Это, как вы понимаете, была абсолютная правда, но Эрвин счел мою реплику шуткой и сочувственно улыбнулся.

– Я рад, что и вы, и архиепископ живы. Однако у меня есть к вам просьба – не сочтите ее дерзкой.

Я с интересом наклонила голову набок.

– Пока королевскую капеллу будут ремонтировать, меня переведут в храм Светлейшей Селесты, – продолжил Эрвин. – И я вас по-человечески прошу, Тинави, – священник прижал руку к сердцу, – вы можете, пожалуйста, туда не заходить? Вообще? Ведь один раз случайность, но два – тенденция… Боюсь, вы приносите разрушения в дома богов-хранителей. Возможно, вам не стоит к ним приближаться.

Полынь прыснул. Я уткнулась взглядом в землю.

– Конечно, Эрвин, – промямлила я.

Священник привычно благословил меня на прощанье.

– Тинави Стражди Разрушительница… – хмыкнул Полынь, уводя меня дальше. – Обязательно скажи Патрициусу. Ему же нравятся прозвища. И к Давьеру – к Давьеру в гости лучше не ходи, когда он вернется. Красивый дом у него. Жалко будет.

* * *

Вскоре мы пришли в дворцовые покои, выделенные для Полыни.

Комната была просторная и светлая. Ящики, принесенные из ведомства, так и пылились неразобранными – кажется, Полынь и впрямь собирается просто потом отправить их на помойку. Ну, либо у него крайне своеобразное представление об уюте.

На подоконнике стояла огромная бутыль мятного сиропа, в открытом платяном шкафу висело множество шелковых одежд – вот это да, вот это у Ловчего предметы первой необходимости! – а стол у кровати был завален бумагами.

На самой кровати дрыхла моя мумия, присланная Дахху.

– Привет, изменница! – укорила я.

Мертвяк мигнул красными глазами и отвернулся к стене.

– По ночам я прошу ее проследовать в шкаф, – поспешил сообщить Полынь, услышав мой смешок на эту тему.

Второй смешок, посвященный тому, что в глубине покоев имелась дверь в спальню королевы и дверь эту подпирала табуретка, обвешанная несколькими защитными амулетами, Полынь комментировать не стал.

Между тем Ловчий достал из-под кровати маленькую потрепанную книжечку, сосредоточенно ее полистал и, найдя нужную страницу, протянул мне.

– Грубо говоря, твоя подготовка к допросу заключается лишь в одном, Тинави. Догадываешься, в чем именно?

– Конечно, – я кивнула. – Теневики любят подглядывать в мысли своих свидетелей и подозреваемых. А у меня, пусть магии и нет, до сих пор стоит защита от Чтения, о чем им знать крайне не рекомендуется.

– В яблочко. Соответственно, тебе надо выучить эти две формулы…

Я с любопытством всматривалась в рукописный текст книжечки Полыни. Надо же. Это ведь, наверное, его старый ученический сборник заклинаний. Еще со времен Пика Волн – города, где в университете имени Рэндома получают образование Ходящие. На страницах царили соль, пепел и неровный почерк подростка, понятия не имеющего, с какой стати он должен свою жизнь положить на защиту страны, в которой даже не рос…

– Первая формула – это теневое заклинание подмены, – выбил меня из фантазий Внемлющий. – Я помогу тебе настроить его так, что оно создаст фальшивые мысли на фоне той пустоты, что царит в твоей черепушке… – Полынь запнулся. – Тьфу. В смысле, для Ходящих – пустоты. Так-то у тебя, наверное, там много всего происходит.

– Да уж не наверное, а наверняка! – возмутилась я. – Так, а вторая формула – о! Я ее знаю. Это же для сдерживания чиха?

– Да, она. Потому что, помнится, при мне в свое время ты прокололась именно на этой мелочи: все в Теневом департаменте в курсе, что чих – неизбежный побочный эффект от ментальной защиты, если кто-то пытается ее взломать, – он вскинул проколотую левую бровь.

– Поправочка! – я наставительно подняла указательный палец. – Как я могла проколоться на чем-либо, если ничего не скрывала? Я просто была собой, а вот ты уже наплел вокруг меня интригу! Сам придумал, сам напрягся и сам же потом прокололся, – я шутливо ткнула его в бок.

Полынь закатил глаза.

– Тем не менее, – смилостивилась я, – про чих я согласна! Как говорит мастер Улиус, маленькие камешки переворачивают повозку.

– Будешь колдовать – пальцы с непривычки не сломай, – мило посоветовал Полынь, направляясь к себе в поместье Внемлющих – за новым пузырьком с кровью Рэндома, вместо разбитого[25].

И действительно, после долгого перерыва в колдовской практике плетение магических формул казалось мне поразительно хитрой штукой. Карлова магия, которую я так успешно применяла прошлым летом, зиждилась скорее на мыслеформах и эмоциях, тогда как классика требовала быстрой пляски пальцев, кистей, самих рук.

С кровью Рэндома можно было применить оба подхода – и дружеский, и классический, – но раз мне нужен конкретный результат, то лучше использовать и конкретную тактику, выраженную в заклинании. А то энергия унни… Как бы сказать. Достаточное своевольная штука.

Поэтому я, отодвинув мумию в угол кровати, упрямо тренировала новое для себя плетение подмены: согнуть безымянные пальцы, сцепить большие, резкий проворот (главное – не вывихнуть запястья), закидываем конструкцию за голову, возвращаем, пляска всех пальцев правой руки, а левая открытой ладонью очерчивает спирали, потом хлопок, проворот, выдох в «лодочку» из ладоней и одновременная имитация эдакого «взрыва». Добавьте к этому шепчущий напев на стародольнем – и вы получите весьма и весьма приятную формулу!

В общем и целом процесс шел отлично.

Мне было до пепла волнительно и интересно: что я почувствую, когда магия вновь потечет в моей крови?

В прошлом году я совершенно осознанно и уверенно отказалась от хранительской силы. Даже если исключить из того уравнения Лиссая, которого мой отказ оживил, я бы все равно со спокойной душой отдала могущество Тенне́та обратно богам.

Это была чужая магия. Плюс я знаю на практике – счастье не зависит от колдовства. Счастье вообще не зависит от внешних факторов. Ни от каких. Счастье – это твое внутреннее состояние, которое ты можешь включать и выключать в себе по собственному желанию, если научился ладить со своими мыслями и эмоциями. Я поняла это в свое время, и, хотя я иногда забываю об этом – в дни неудач и печалей, ошибок и горестей, – глобально я продолжаю придерживаться той теории.

Однако это не отменяет того, что колдовство – это огромная радость и еще одна грань свободы. С ним в душе зажигается яркий и такой манящий огонь… Когда сила хлещет из-под пальцев, я чувствую себя сильнее и воплощеннее, чем без нее.

И в этом плане, конечно, я до сих пор не понимаю, почему мысли об открывшемся Святилище вызвали у меня такую тревогу. Мне так хочется пойти вперед! Откуда же внутри поселился какой-то странный, необъяснимый страх?

Как будто я чего-то не вижу. Как будто иду не по дороге, а сквозь высокую и острую траву.

– Шэээпа хофо баавце, баавце лафэхун… – я снова нараспев стала повторять формулу подмены.

Получалось прямо-таки отлично.

* * *

Вернувшись, Полынь оценил мои старания и, будто своеобразную конфетку в награду, протянул мне пузырек с хранительской кровью.

– Бр-р. Надеюсь, это не очень мерзко, – цокнула языком я. И мысленно добавила: «И не слишком прекрасно – чтобы потом суметь остановиться».

– Будешь плеваться – в окно, пожалуйста, – попросил Ловчий, с огромным интересом глядя на то, как я подцепляю стеклянную пробку.

По комнате тотчас поплыл какой-то странный запах – то ли мускат, то ли ветивер. Да, хранительская кровь – это вам не унылая красная жидкость смертных! Вон как поблескивает и мерцает под стеклом – будто ртуть со сверкающими частицами, похожими на всполохи падающих звезд…

Я подняла пузырек на уровень глаз, последний раз оценила карминные переливы жидкости и, зажав нос, одним глотком осушила склянку.

Ох…

– Ну, добро пожаловать в ряды вампиров! – подмигнул Полынь.