Небесная радость идет

От дома к дому, по крышам.

В каждой капле и в каждом взгляде.

Королевская капелла шолоховской Академии готовилась встречать вельможного гостя. Так исторически сложилось, что именно здесь принимали чужеземных клириков – в маленькой церквушке, спрятавшейся между Садом Наук и Учеными Домиками университетского городка.

Капелла была похожа на бутон тюльпана. Выполненная из нежнейшего розового кварца, она накапливала свет и тепло, каждой жилкой, каждым всполохом дымчатой крошки приветствуя день. К вечеру камень теплел, и, когда ты касался его рукой, он шелково нагревал ладонь.

В капелле не было дверей в классическом смысле этого слова. Ты подходил к зданию вплотную и замечал проход между двумя слоями «лепестков». Ты заходил в него, шел по кругу, ошалелый от мгновенно наполняющей тебя каменной тишины, потом сворачивал в новый проход уже между другими «лепестками», и так, круг за кругом по нисходящей спирали – всего девять поворотов, – ты готовил свою душу к встрече с прекрасным, слой за слоем снимая с себя мирскую суету…

Мое утро началось с проверки храма.

Здесь, в укромной комнате за алтарем, поселится на ближайшую неделю Ноа де Винтервилль. Его помощники и охрана будут жить в одноэтажных домиках снаружи. Наши стражи обеспечат безопасность всего Академического городка, однако в саму церковь зайти не смогут – грубо говоря, на время визита Ноа это будет считаться территорией Асерина.

Впрочем, пока тут царил привычный шолоховский дурдом.

Испуганные служки под присмотром Эрвина Боу бегали с выпученными глазами, раскладывая веточки мирта по белоснежным костяным креслам. Хористы в длинных тогах проверяли, достаточно ли в апартаментах Ноа питьевой воды с огурцом и горячих полотенец, нужных, чтобы гость мог протереть руки с дороги.

Сам Эрвин зажигал традиционные лавандовые свечи и расставлял их у алтаря. Живой огонь мягко подсвечивал мраморный столик-аналой, бассейн в виде жемчужной раковины, большой кристальный барельеф с лицами богов.

Кто-то спешно поправлял покосившиеся полотна с гербами Шолоха и Асерина, висящие под тюльпановидным сводом, а молоденькая госпожа Метелочница в срочном порядке домывала музыкальный балкон. Очень изящный балкон висел напротив алтаря, и великолепный орган из белых морских ракушек уютно гудел под тряпкой девушки. Ведущая туда винтовая лесенка – тоже из розового кварца (начинаю думать, что искусственного – едва ли мы выделяем столько денег на церковь) была перекрыта деликатной бархатной лентой: «Не пущу!»

Бедный Ноа! Не дадут сыграть, даже если захочется. А вдруг архиепископ любит музицировать перед сном?

Я уже проверила готовность храма по списку, выданному мне Селией, и теперь просто ждала. Я обмакнула пальцы в чашу с водой и мазнула по ликам шести хранителей, которые с каким-то ехидным любопытством смотрели на прихожан, вырубленные искусным скульптором в розовой хрустальной ширме.

Ко мне приблизился взвинченный Эрвин Боу:

– Тинави, говорят, процессия уже перешла реку Плюму… Вам пора к ним. Мы сейчас покинем церковь и придем уже только завтра, перед торжественной мессой для короля. Она состоится ровно в полдень, впрочем, наверное, вы и так это знаете…

Я кивнула и успокаивающе помахала длиннющим свитком с расписанием архиепископа, которое уже выучила наизусть. А еще сняла копию на всякий случай – и положила в рюкзак. И вторую копию – под ремень. В общем, скорее звезды потухнут, чем я перепутаю что-то в планах Ноа де Винтервилля. И не дай небо этому гаду захотеть что-либо поменять – я буду биться за вызубренное время обеда!..

Эрвин Боу рассмеялся, услышав мои угрозы, и вроде слегка успокоился. Это хорошо. Если тебе удалось вызвать хоть чью-нибудь улыбку, значит, день уже прошел не зря.

– Идите же, Тинави. – Священник коснулся моего лба в благословляющем жесте. – Да хранит вас Тенне́т.

Я содрогнулась. Ой. Нет, пожалуйста.

Только не Анте!..

* * *

Вскоре я стояла в воротах Академии, опершись плечом о каменную кладку, и щурилась от лучей солнца, поднимающегося над лесом.

Процессия архиепископа медленно шла по аллее Страстоцветов, сопровождаемая музыкой лютни – неожиданно легкомысленной. Уж не знаю, чья сторона наняла лютниста, мы или саусберийцы, но под веселый мотив гномьей «Гуляки-песни» группка из шести священников в черном воспринималась достаточно странно.

Седьмым клириком, идущим впереди, был сам Ноа де Винтервилль. На это намекал его костюм – куда более плотная атласная сутана, чем у других, да еще и пурпурно-синяя, с длинным рядом пуговиц из лунного камня. В правой руке архиепископ нес посох с зеленым кристаллом наверху. В левой – книжечку с притчами о хранителях.

Позади Ноа и священников двумя рядами шла охрана: саусберийские жандармы и боевые колдуны с алыми маг-браслетами на запястьях. В арьергарде тянулись наши, шолоховские, стражи – в изящных серебряных кирасах и с лесными мотивами в нарядах.

Процессия выглядела так масштабно, что я волей-неволей занервничала. Ведь от Иноземного ведомства я была единственным представителем…

«Такова традиция», – объяснил мастер Улиус. «Минимизация ущерба, – чуть иначе высказался Полынь, узнав о моем назначении. – Но ты справишься, малек». – «Дашь мне какой-нибудь совет?» Полынь призадумался: «Не бойся задавать ему вопросы. Ноа настолько презирает наше королевство, что ты физически не сможешь опозориться незнанием чего-либо. Скорее, он приятно поразится тому, как искренне ты интересуешься его мнением. Да и вообще, думаю, открытость и доброжелательность – сильные качества даже в случае официальных встреч. Не забивай их протоколом, ладно? Его писали трусы».

Что ж! Я выдохнула и, шагнув вперед, ступила на кружевную тень аллеи.

– Ваше высокопреосвященство, добро пожаловать в Шолох! Позвольте от лица Иноземного ведомства поприветствовать вас в Лесном королевстве. Мы почитаем за великую честь… – Я барабанила заученную речь, с любопытством разглядывая архиепископа.

Миндалевидные глаза. Нос с горбинкой. Голова гладко выбрита – ни волос, ни бороды, ни бровей. Кожу покрывают золотые письмена – тексты молитв, которые священники в Асерине каждое утро наносят на кожу, а каждый вечер – смывают, напевая благодарности ушедшему дню.

Даже несмотря на всю эту краску, было видно, что Ноа очень похож на Пионию. Вот только, в отличие от своей матушки, никогда не улыбается…

И, может быть, не моргает.

Архиепископ смотрел на меня таким странно-тяжелым взглядом, что я почувствовала себя безнадежным живым мертвецом. Сразу вспомнилось, как иные духи отзываются о людях: «Мешки с костями, начинающие гнить в тот же момент, как рождаются». Иллюзия была так сильна, что я задохнулась от ужаса, ледяным металлом пролившегося в мое сердце.

Да что там я!

Воробушек, скакавший на мостовой, попав в поле зрения Ноа, вдруг замер и – клянусь вам – обреченно сел на брусчатку. А потом завалился на бок, чего обычно за птицами и вовсе не водится.

«Все тлен. Настоящий тлен», – говорил его черный взгляд.

– Не смотрите на птицу, – Ноа вдруг прервал мое приветствие. – Вы говорите со мной, а смотрите на воробья. Это грешно.

– Простите, – извинилась я. – Просто ему, кажется…

– …открылась бренность бытия, да. Обязательный этап в жизни каждого смертного.

Архиепископ величаво махнул рукой, и вспугнутый воробей, все еще слегка пришибленный озарением, поспешил уковылять в кусты. Впрочем, по дороге он с интересом подобрал крошечку, а значит, не все потеряно.

– Я не планирую сейчас идти в капеллу, – равнодушно сказал Ноа де Винтервилль, дослушав мою речь. Судя по полнейшему отсутствию реакции, я вообще зря ее разучивала. – Пусть слуги отнесут туда мои вещи, но я предпочитаю сразу двинуться дальше. Какова программа?

– По плану у нас легкий завтрак, а в полдень – аудиенция у его величества.

– Еда перед важной беседой – это грешно.

– Тогда мы можем начать с небольшой экскурсии по центральным кварталам столицы.

– Отвлекаться на занимательные факты и веселить свою душу перед тем, как взяться за перевоспитание грешника короля перед лицом богов-хранителей – это тоже грешно.

Тьфу ты. Кажется, это будет сложнее, чем мне думалось.

Вызов принят!

Я позволила себе улыбнуться – по-настоящему, глазами тоже, а не только губами – и спросила:

– Возможно, у вас есть какие-то пожелания, ваше высокопреосвященство?

– Да, – клирик скупо кивнул. – Я хочу провести ближайшие часы, гуляя по городу в одиночестве.

– Боюсь, как раз это мы не можем вам организовать…

– Почему вы говорите «мы»? Я вижу перед собой только одну грешницу. Скрываться за множественным числом, пытаясь уменьшить степень личной ответственности в каждом слове и поступке, – это трусость. Трусость – это грешно.

Я решила, что он издевается, но нет: прозрачно-синие глаза Ноа оставались безмятежными. Хорошо хоть «тлетворный» эффект от его взгляда рассеялся… Хотя, возможно, я просто привыкла. Мы в большинстве своем вообще не осознаем, насколько быстро привыкаем к чему угодно. Иначе бы и не боялись перемен.

Я призадумалась над тем, как мне взломать порочный – точнее грешный – круг общения с архиепископом, когда Ноа вдруг заявил:

– А вот молчание – добродетель. Изобразите, что вас не существует, и ближайшие часы будут приемлемы.

О! Идеально!

Так, оставив большую часть свиты у Академии, мы с Ноа и тремя охранниками отправились на тишайшую экскурсию по городу. Я гуляла в темпе клириков по самым красивым местам столицы, иногда ненадолго останавливаясь то перед одной, то перед другой шолоховской достопримечательностью. Руки чесались дать хоть какой-нибудь комментарий, но… Ладно уж.

Как это всегда и бывает, стоило мне войти во вкус молчаливой прогулки, как архиепископ передумал.

– Молчание – добродетель, но знание – свет, а свет – наивысшая добродетель, – бесстрастно изрек Ноа, столбом встав посреди Лоскутной площади. – Расскажите, как поживает моя матушка.

– У нее все хорошо.

– Она скучает по мне?

От того, с каким хищным предвкушением был задан этот вопрос, за милю тянуло опасностью. По-хорошему, на такие вопросы вообще не стоит отвечать! Их задают не для того, чтобы узнать ответ, а чтобы с удовольствием бросить потом свою ядовитую реплику.

Но, увы, в силу субординации я не могла изобразить фонарь или красиво утанцевать на дно реки – ундины, принимайте! – а потому нейтрально сказала:

– Полагаю, что да, скучает.

– Плохо, – мстительно бросил Ноа. – Скука – это грешно.

…Никогда еще я не была так близка к тому, чтобы все-таки кому-нибудь помолиться.

Об избавлении.

* * *

Аудиенция у короля прошла замечательно. Во всяком случае, для меня: ведь я провела ее в коридоре, недопущенная за «взрослый стол». Ожидая возвращения своего подопечного, я надеялась встретить Полынь или Лиссая, но дворцовый остров оказался все-таки не настолько тесен.

Днем мы с архиепископом посетили Посольский квартал и Лесное ведомство, по самую маковку заросшее мхом. Ноа отправился обменяться подарками с госпожой Марцелой из Дома Парящих, а я в главном зале департамента Шептунов неожиданно наткнулась на Дахху.

Дворцовый остров не так уж мал, ага. Зато остальной Шолох – крохотный!..

– Кес завалил интервью, поэтому я решил сегодня сам поговорить с коллегами Марцелы, – объяснил друг, показывая стопку бумаги, приготовленную для записей.

– Надеюсь, ты им никаких запрещенных средств подсыпать не станешь? – напряглась я. – Будет полный финиш, если Марцела подаст на тебя в суд за преследование.

– Да не подаст! Я объяснил им, что пишу биографию. Да и в целом я же ничего плохого не делаю, и я уверен, что Марцела тоже глубоко положительная личность. Но какой-то огромный секрет у нее есть. Будучи приличным человеком, я, конечно, совсем не хочу в нем копаться, просто планирую… – друг неопределенно повел рукой, – очертить его контур, понимаешь? Чтобы не лезть куда не следует.

Не хочет он, ага. Я ехидно вскинула бровь. Дахху врал – и Дахху очаровательно краснел.

Я не удержалась от смешка и похлопала друга по плечу:

– Что ж, добро пожаловать в клуб любопытных!

– Я думал, я его возглавляю!

– Ага. И ни разу не полюбопытствовал, кто еще состоит в участниках и где проходят наши тайные собрания.

– Я и так знаю, что исключительно в твоей голове, – показал язык Дахху.

– Один-один.

Из двери, открывшейся в ножке огромного гриба, растущего посреди департамента, вышла Шептунья с зелеными кончиками пальцев и позвала Дахху – с ним был готов пообщаться кто-то из сотрудников. Я осталась ждать архиепископа у декоративной колонии светящихся поганок.

– Я хочу поужинать на Плавучем рынке, – сообщил Ноа, когда мы покинули владения травников. – Мне говорили, в одной из местных лавок на витрине лежит морская раковина, вытащенная из Шепчущего моря, а в ней – жемчужина, которую хранительница Авена опускала в напитки перед тем, как выпить их, когда жила в Рамбле, – проверяла, нет ли в них яда. Я хочу посмотреть на этот артефакт. Неофициально, приехав без предупреждения. Мне интересно, правда ли это святая жемчужина или шолоховцы опять лгут.

Я покачала головой:

– Ваше высокопреосвященство, мы не советуем… То есть я не советую вам ехать сейчас на Плавучий рынок.

– Почему?

– Скажем так: местные жители не ждут вашего визита. И я не могу гарантировать, что они среагируют на вас желаемым образом. Думаю даже, они среагируют строго наоборот.

– Знаете… – Ноа приложил сложенные ладони к губам, будто набираясь терпения перед следующей репликой.

Если он сейчас скажет, что думать – это грешно, я взвою.

– Откровенно говоря, мне глубочайше плевать на то, как они среагируют. Если бы я волновался о чужом мнении, я бы никогда не стал тем, кто я сейчас.

* * *

Поздно вечером я полумертвая ввалилась домой.

На рынке все прошло на удивление мирно: завидев нас, люди просто предпочитали переходить дорогу (на всякий случай), но это не отменяло того, что Ноа де Винтервилль – очень, ну просто очень тяжелый тип в общении!

Мелисандр отсутствовал: он, воспользовавшись своими выходными, уже уехал в Воронов бастион, чтобы узнать нынешнее местоположение Гординиуса Сая. Кадия так и лежала в кровати в уличной одежде, отвернувшись к стене. На затылке у нее сбился колтун.

– Хей, ты спишь? – шепотом окликнула я.

– Нет. Но лучше бы спала, – последовал ответ. – У тебя есть что-то от головы?

– Могу смешать два желтка, тернасский соус и сливки.

– Очень мило, что ты не предложила секиру. Хороший знак! – хрипло простонала подруга. – Спасибо. И, это… Тинави. Я не хочу сейчас обсуждать случившееся, ладно? Можно, я пока останусь тут?

– Конечно. Если только тебе не надо предпринять какие-то действия по поводу произошедшего.

– В таком состоянии я могу предпринять разве что что-нибудь саморазрушительное. Так что – нет.

Говоря, Кадия отказывалась даже повернуться ко мне лицом. Тяжелый дух того, что Все Очень Хреново, затягивал спальню, будто болото. Проветривай не проветривай – тут нужно что-нибудь посильнее!

– Может, порцию обнимашек перед сном?

– Ненавижу обнимашки в таких ситуациях. Это слишком мило.

– А если с Марахом? – предложила я.

Кадия, подумав, согласилась. Марах возмущенно подавился какой-то гусеницей, посмотрел на меня в стиле: «Ну что за подстава?!», но потом, распушив перышки, полетел к Мчащейся. Вскоре в комнате стало немного уютнее.

Никогда не устану поражаться тому, что даже кажущийся самым вредным на свете домашний питомец – на деле не что иное, как теплый генератор любви.