Зачастую «нет» – это просто плохо приготовленное «да». Подождите, потыкайте вилкой или добавьте жару.

Ладислава еще никогда не бегала так быстро.

Она мчалась, перепрыгивая через трухлявые лесные бревна; оскальзывалась на подернутых инеем холмах; один раз чуть не наступила на семейство пушистых цырь, выползших на условное солнышко.

Она летела, задыхаясь от страха за Голден-Халлу, и самое жуткое, Найт не была уверена – правильно ли бежит. Она знала из расписания, что в это время целитель Ранкинс ведет углубленный полевой практикум по летунцам в Роще Небесного Крика, но не знала, сможет ли старый магистр помочь детективу.

Повторялась ситуация с первого урока по Сыскному Делу: на сей раз все было по-настоящему, но знаний от этого почему-то не прибавилось…

Когда раскрасневшаяся Ладислава ввалилась в крохотную кружевную беседку, где ее друзья-первокурсники учились управлять созревшими летунцами, магистр Ранкинс даже не сразу понял, что от него хочет «эт-т-та не в меру бодрая деф-фочка».

Лади откровенно похитила белобородого старичка с урока: под громкие аплодисменты удивившихся, но очень довольных адептов.

– Что, ты говоришь, мы будем делать? – силился расслышать Ранкинс, прижимая ладонь к волосатому уху.

– Жизнь человеческую спасать! Вы же целитель?!

– Ц-ц-целитель, да-да.

– Ну же, магистр Ранкинс, хороший мой, умоляю, двигайтесь уже! Правой-левой, правой-левой, вот! Жмыхова грибница! Вы зачем горшок с собой тащите?! Давайте его сюда!

Лади забрала у профессора горшочек с летунцовой рассадой и, чуть ли не взвалив магистра себе на плечи, усиленно-ускоренно потащила его обратно.

Найт до одури боялась, что они не успеют. До одури. Бледное, бескровное и какое-то потерянное лицо Голден-Халлы стояло у нее перед глазами, как кошмарный сон. И страшней всего было то, что это она привела его к этому состоянию. Может, Элайяна и сплела ментальные чары, но спусковой крючок по их самоуничтожению – вместе с сыщиком – нажала Найт.

– Давайте поторопимся, магистр, – процедила сквозь зубы девушка, поудобнее перехватывая и горшок, и целителя.

– К-к-какие пошли энергичные студенты! – продолжал удивляться тот.

* * *

Когда Берти открыл глаза после своего Штормового Путешествия За Грань, в реальном мире не прошло и пары минут. Классический ход сновидений… И предсмертных мечтаний, ага.

И чудес.

Первым делом детектив схватился за голову: почему-то казалось, там должна обнаружиться дырка, совсем как у Этерны в груди. Потом Берти затряс ногой: на нее, пока он валялся, наползло такое количество муравьев, что Голден-Халла почувствовал себя сладкой конфеткой.

А потом сыщик услышал знакомый лай вдалеке.

– Арчи! – рыжий подскочил, с радостью обнаружив, что координация и речевые функции при нем. Минимальная когнитивная деятельность вроде тоже была в порядке («Лицо своего первого дома помню; двадцать пять на тридцать умножить могу; vihrivildogo, vihrivildieash, vihrivildae…[12]»).

– ГАВ! – раздалось взволнованное из-за кустов. – Гав-гав!

Берти подбежал туда, раздвинул облетевшие ветки орешника и тихо охнул, увидев, как пес тащит из оврага большую черную птицу. Бездыханную. Тащит бережно, пусть и зубами схватив за потрепанное крыло.

– Это же Кори! Небо голубое, Арчи! А Моргана ты видел?

Пес совсем по-человечески отрицательно мотнул головой.

Берти опустился рядом с вороном. Краткий медицинский осмотр показал: Кори все-таки жив. Но плох. Слабое птичье сердце прощупывалось еле-еле, перья пахли паленым, лапки изредка вздрагивали. Ворон не двигался и не открывал глаза.

Пока Голден-Халла сдирал с себя плащ и заворачивал в него птицу, пес открыл пасть и начал издавать странные кашляющие звуки. Не успел Берти напрячься – что это с собакой? – как Арчи сплюнул мятый, скомканный и обслюнявленный кусок бумаги. Сыщик тотчас схватил его, развернул, вчитался в чуть потекшие буквы.

– Я знал, что ты воруешь только очень интересные бумажки… – вздохнул Берти и грустно-одобрительно потрепал пса по холке.

Ибо это было вчерашнее письмо, написанное якобы самим Голден-Халлой, призывающее Моргана найти Корпус загадок – и побыстрее, – а то сыщик сам отправится внутрь.

– Что ж, Элайяна не гнушается повторять удачные ходы… Бежим, – сказал Берти псу. – У нас обалдеть сколько дел, дружище.

Голден-Халла щелкнул пальцами и на земле между зубов Этерны, еще хранившей теплый отпечаток его собственного тела, проступила надпись: «НАЙТ, Я ЖИВ, ИДИ ДОМОЙ!»

– Гав? – встопорщив уши, саркастично уточнил Арчи.

– Да, объяснительная хреновая, но на другую времени нет. А студентку в Нижнюю Этерну я точно не потащу: я все-таки не настолько бестолочь. И вообще: для начала нам нужно добыть сердце одной прелестной и очень щедрой леди…

Берти и пес побежали к академии.

На холмах они сделали небольшой крюк: нырнули к конюшням. Во дворике госпожа Мириам Клыккер, сидя на корточках, что-то выговаривала огромной антрацитово-черной сороконожке, а та понуро прижимала метровые усики к хитиновой спине.

– Клык! – крикнул сыщик издали.

– О, пес нашелся? – живо отозвалась зоолог. – Ну, слава богам!

– Вылечи птичку, пожалуйста! – Берти на мгновение притормозил в клубах поднятой им пыли, сгрудил коллеге на руки плащ с вороном и, не размениваясь на объяснения, выпрыгнул обратно за калитку.

Дверцу калитки он захлопнул аккурат перед черным и мокрым носом золотистого пса.

– И с Арчи посиди! Еще раз. Только на сей раз никуда его не пускай!

– Гав! Гав-гав, гав! – обиженно высказался неожиданно брошенный четвероногий напарник.

И, поняв, что хозяин добровольно не возьмет его в приключение, мигом обернулся к сороконожке: «Пс, подруга! Повторим ночной побег?» Но та лишь насупленно глянула на Клыккер, охающую над птицей, и, помотав головой, красноречиво провела одной из лапок поперек горловой пластины: «Не, не повторим. Иначе меня точно на согревающую мазь пустят».

Оба вздохнули, со смесью зависти и волнения проводив взглядом Берти, бегущего вдалеке… Тот несся быстро-быстро, легкими прыжками – прямо в Бурю.

* * *

– Пить или плавать?

– Пип!

– То есть пить?

Тисса еще раз сверилась с рецептом, подозрительно принюхалась к получившемуся зелью в котле и пожала плечами:

– Надеюсь, небо сегодня на нашей стороне. Да хранят нас обоих боги-хранители, свет их в глазницы неверующих…

«Ишь!» – передернулся птенчик. Потом отряхнулся от опилок, выбрался из гнезда-коробки и умильно проковылял по столешнице. Тисса зачерпнула антидот большим половником и позволила совенку, старательно вытянувшему шею, заглянуть внутрь: оценить.

Стэн пискнул, полный сомнений. От зелья пахло дорогим женским парфюмом. Или это от Тиссы, непривычно взволнованной?

Девушка набрала в пипетку зелья и кивнула птенчику: распахивай клюв. Прошло минут пять. Согласно рекомендациям, во взрослого мужчину требовалось влить сто миллилитров жидкости, прежде чем пойдут какие-то изменения.

Весь совенок объемом был меньше, чем эти сто.

– Знаешь, мастер Хлестовски, все-таки – плавать! – наконец вздохнула Тис и безапелляционным щелчком по загривку отправила птенчика аккурат в котел. В полете он сделал неумелое сальто и скользнул по Тиссе бешеным взглядом, в котором читалось: «Два балла, госпожа Винтервилль! Придешь ко мне учиться – сразу ДВА БАЛЛА!»

Зелье запузырилось, словно болото, когда тельце совенка ушло на дно.

Тис отсчитала три секунды и забеспокоилась. Нет-нет, не подумайте, это не было ее экспромтом: зельевары нередко швыряли в котлы братьев наших меньших (и волшебство случалось аккурат в момент захлебываний), но все ж как-то боязно.

Тисса сделала шаг вперед и задрала рукав блузки, чтоб пошарить в котле в поисках мягкой и мятой птички, но… Котел вдруг завибрировал, грохнулся с треноги, покатился по дощатому полу, гремя и плюясь антидотом, твердо намереваясь смыться из этого сумасшедшего дома.

Где-то на полпути к двери из котла также вывалился ребенок, надсадно кашляющий, который рос, рос и рос, параллельно процессу забиваясь в угол хижины (когда-то пыльный, а теперь, Тиссиными усилиями, блестящий, как в саусберийских салонах готового платья).

Через минуту все было кончено.

– Как вы себя чувствуете, мастер Хлестовски? – непривычно резко и холодно, как у чужого, спросила Винтервилль, заранее отвернувшаяся. – Меня зовут Тисса, я адептка в Буре – ученица вашей начальницы, леди-ректора, мы с вами пересекались…

Стэн только головой потряс: бр-р-р!

Он сидел под книжным шкафом, весь перемазанный зеленой грязью и обалдевший от случившихся с ним метаморфоз.

Тисса продолжала что-то ронять у окна – какие-то слова, убийственно-вежливые, – и Стэну вдруг очень хотелось прервать ее долгим писком, но из уст изумрудно-всклокоченного мужика это вряд ли было бы мило.

Поэтому Стэн лишь тихонько вздохнул и воровато нашарил на стуле заготовленную одежду. Начал старательно одеваться.

Простите, господа штаны, госпожа рубашка, следовало бы, конечно, помыться, ну да ладно уж, сыграю сегодня лешего-энтузиаста.

– …Соответственно, мастер Хлестовски, я постаралась максимально следовать протоколу, минимизируя ущерб, но: если у вас возникнет какое-либо недомогание или появится дополнительная жалоба на мои изначальные действия, повлекшие трансформационный эффект, вы можете смело обратиться к леди-ректору с вопросами на мой счет. Повторюсь: меня зовут…

Условно-этикетный щебет Тиссы, видимо, подходил к концу.

Девушка так и стояла у окна, упрямо пялясь в занавеску, по которой медленно и гордо ползла божья коровка, не пойми откуда взявшаяся в холода.

Стэн же тоскливо мялся у стола, не возражая.

Сейчас все будет кончено: Тисса уйдет, и жизнь его ввалится в прежнюю колею – взбесившаяся и усмиренная телега – вновь восторжествуют библиотека, преподавание, легкий ужас перед начальницей и тоска вечерами в уютном домике на дубу. И никаких тебе больше душевных монологов от этой гордой, умной, талантливой, какой-то до странности сломанной невольной соседки…

– Да знаю я, кто ты такая, Тисса де Винтервилль! – наконец с досадой не выдержал Стэн.

Слишком уж остро она выставляла локти – от самых к ребрам прижатых кистей. На такую человечью готику без возражений смотреть нельзя.

Тис поперхнулась собственным именем. Потом изумленно обернулась, и Хлестовски виновато развел руками, мол, что уж поделать.

Воцарилась немая сцена длиной в долгое переглядывание.

– И вообще все знаете… знаешь? – подозрительно уточнила Тисса, поправив очки.

– Все! Ишь!.. – сторож-мастер-количеств всплеснул руками. – «Вообще все» не знаю. А вот все, что ты мне рассказывала, – да. И оно отныне будет под надежной охраной вот тут, – Хлестовски демонстративно постучал по грудине. – И никуда оттуда не денется.

Тис якобы вежливо дернула уголком рта. Глаза у нее потемнели. На мгновение Стэна охватила паника: «А она меня обратно щас не трансформирует, часом, – из соображений безопасности? Никак я зря признался?»

Но Хлестовски заставил себя вспомнить, что он – мужественный потомок островных рыбаков, бесшумный ночной оборотень, жмых побери, и негоже ему бояться какой-то распоясавшейся аристократки.

Поэтому Стэн, гордо задрав подбородок, сказал:

– И, если что, я мог от тебя убежать на своих «худосочных лапках». В любой момент!

Тисса приподняла одну бровь.

– Если бы совсем туго было – выпрыгнул бы в окно, – упрямо не сдавался Стэн.

– Но ты не выпрыгнул? – на полном серьезе уточнила адептка.

– Даже из коробки не вылез! – похвастался (не пойми перед кем) Хлестовски.

И тотчас озабоченно уставился на грязный дневник профессора Фоскаша, лежавший рядом с вышеупомянутой жестянкой из-под печенья. Как же так вышло, что он нашелся у леди-ректора?..

– Госпожа Тисса, мне нужно сейчас отправиться к госпоже Элайяне и прояснить с ней один вопрос, – насупился оборотень. – Но сначала скажи мне: чем ты собираешься заниматься после окончания Бури?

Винтервилль удивленно моргнула.

– Не знаю, – сказала она. – Я не думала об этом.

– Так оставайся у нас! – щедро предложил Стэн.

– Зачем? – опешила Тисса.

Хлестовски крякнул: каждую-то мелочь надо объяснять этим фифочкам… Потом он демонстративно поднял руку и стал загибать пальцы.

– Во-первых, твоя мечта насчет чтения проповедей. Здесь ты можешь упражняться на рыбаках абсолютно свободно, тебя даже некому будет отругать. Сама знаешь: народ у нас нерелигиозный, непатриархальный, церкви так вообще ни одной на острове нет – твоему отцу никто не донесет на женское своенравие. Рассказывай островитянам что угодно в рамках морали, упражняйся, развивайся, накапливай опыт. Предупреди только, где и когда – а я тебе подгоню публику, я тут всех знаю, я же местный. Во-вторых, письменная проповедническая деятельность… Я выделю тебе место в библиотеке, закажу нужные книги: ты сможешь отточить навыки богословских эссе – писать их здесь, а потом рассылать в материковые газеты под каким-нибудь приятным псевдонимом. Все – в копилку, все – в опыт. В-третьих, ты же можешь преподавать, Тисса! Твой голос – волшебный голос – как нельзя лучше подходит для чтения лекций. Адептов ведь тоже важно и увлечь, и подсказать, и направить на путь истинный. Да и леди-ректор наверняка не откажется от такой стажерки: ты можешь ей помогать вместо птицы иррин, а потом, авось она вообще тебе частично пары отдаст, сама сможет административными задачами заняться. И да, птицы иррин, точно! Я отведу тебя в их рощу – это на самом севере острова, они там живут в таких огромных гнездах, под водопадами, и упражняются в пении по утрам. Завораживающее зрелище – в прямом смысле слова.

– А туда-то мне зачем? – совсем обалдела Тисса.

Кажется, Стэн Хлестовски толкал сейчас самый длинный монолог за всю свою жизнь. Отрывался за птичьи будни.

И самый воодушевленный монолог тоже… Убедительный. До пепла убедительный, д’гарр побери.

– Так ты сама что та волшебная птица! – Стэн с жаром подался вперед, потом смутился и потупил взгляд. – Научишься петь у них. Вон, мастер Берти на виолончели их песнь разучил, а ты голосом вообще потрясающе сможешь. Будешь потом музыкальные концерты в церквах устраивать.

– Зомбировать паству? – с сомнением протянула Тисса.

– Ишь, зомбировать!.. Вдохновлять. В общем, это, того, ты как… Останешься, а? – желтые глаза Стэна под зеленой корочкой грязи вели на мотив маяка.

Винтервилль моргнула.

Еще ни разу за всю ее жизнь никто не предлагал ей где-то остаться. Чтоб вот так – с размахом. С грандиозными планами, до одури наивными – по столичным меркам.

До одури ободряющими.

У нее ведь и впрямь нет плана, а до выпуска – меньше года.

– Мне надо подумать, – замешкалась Тисса.

И Стэн просиял: в его оптимистичном мире отсутствие «нет» означало «да».

Иногда так удобно быть Стэном Хлестовски!

– Тогда об этом я тоже с ректором сейчас поговорю. Закину сети, – решительно кивнул Стэн и взял со стола дневник Фоскаша.

Уже на пороге хижины он обернулся:

– Тисса, а где мой оберег? В виде рябины?

– Ну… – девушка покраснела, вспомнив, как бурно среагировала на инсинуации от Моргана Гарвуса. – Я… Потеряла его.

Д’гарр, он сейчас возьмет все свои слова и идеи обратно. Д’гарр.

Д’гарр. Д`гарр!!!

– Хм. Ну ладно, – Стэн пожал плечами и широко улыбнулся. – Сделаем другой! А когда я пойду за ним к шаману, то заодно и тебя представлю.

И библиотекарь, довольный до жути, ушел по-оборотничьи бесшумно. За ним тянулись зеленые отпечатки и легкий запах зелья.

Оставшись одна, Тисса сглотнула, упала на стул и рукою прижала сердце.

Боги-хранители… Что это оно так бьется? Это вообще нормально?

* * *

Берти Голден-Халла зашел в главный холл академии. Там было тихо и пусто – все снова на парах. Скользнул взглядом по расписанию: ага, у Эл сейчас третий курс на зельях.

Сыщик прямиком отправился к ректорскому кабинету. Он все-таки на всякий случай постучался, потом посмотрел в замочную скважину, предварительно «сщелкнув» с нее антивзгляд-проклятие, и уже по-хозяйски заковырял в замке пружинкой, выдернутой из рыжего хвоста.

Хорошо быть патлатым – есть куда распихать отмычки без лишних подозрений. Шпилька и шпилька, а что? У него с языка не меньше таких срывается.

Вскоре Голден-Халла был внутри. Он не стал закрывать за собой дверь: с лестницы ее не видно, зато из кабинета лестницу – вернее, скрип ступеней – слышно.

Берти хрустнул пальцами и направился прямиком к самому большому сейфу, спрятанному – ох банальщина! – за картиной.

Вообще у Элайяны в комнате было семь тайников, и все очень секретные – по идее. Голден-Халла никогда раньше о них намеренно не думал, потому что это было сутью их отношений: он не применяет на эльфийке свои «штучки». Доверяет.

Однако теперь, когда невидимая преграда обвалилась, утянув за собой достаточно многое («Хей, ну, нет, это мы проанализируем потом, а то я застряну в рефлексии вместо того, чтоб действовать»), сыщик обнаружил, что какая-то часть его мозга все равно по привычке все подмечала… Просто прятала куда-то вглубь, под толстый иджикаянский ковер сознания.

Найти сейфы теперь отнюдь не казалось сложным.

Точнее, найти наиболее подходящий из них: самый большой. Голден-Халла знал, какого размера должно быть похищенное сердце острова. Он видел его вообще-то – просто на тот момент не думал, что это именно оно.

«Взгляд» случился сквозь штору, в ночь ловли ловкокрабсов, когда, распрощавшись с Ладиславой, Берти подошел к Пряничному дому. У Моргана на столе сердце светилось красным, будто волынка – а ведь все целители соглашаются, оно очень похоже на волынку по форме.

Небо голубое, Морган… Насколько же ты не парился, наивная душа!

Берти открыл картину, всмотрелся в кодовый замок сейчас. Пять символов. Хм. Ловкучее зелье лить некуда – увы! Голден-Халла стал осторожно крутить колесики, прижавшись к панели ухом, вслушиваясь в щелчки. Через несколько минут шея затекла, детектив отстранился и хотел покрутить головой, разминаясь.

Но, не выпрямляясь от тайника, замер. Металлический ободок сейфа отражал нечто… ужасное.

Сыщику показалось – это пепельный элементаль пришел за ним и теперь стоит на пороге кабинета, готовый броситься. Точнее, какой-то болотный элементаль, не иначе. Зеленый, взлохмаченный, пахнущий мокрыми перьями.

Но уже полмгновения спустя Голден-Халла расслабил плечи и, несмотря на мрачную обстановку дня, засмеялся:

– Стэн! Прах вас побери, оборотней, – бесшумные, как не знаю кто. Я рад, что ты снова в норме. В какой-то, хм, новой норме, – он оглянулся и критически осмотрел зеленую грязь, ровным слоем покрывающую Хлестовски.

Будто тот на лечебные тилирийские источники приехал, саргассово обертывание взял.

– Привет, Берти! – Стэн растерянно вытаращил глаза. – А ты по просьбе леди-ректора Элайяны вскрываешь ее сейф? Прости, что спрашиваю, но я как бы ее заместитель, если ты оттуда возьмешь что-то без разрешения – прилетит-то мне, как обычно.

– Не, не про просьбе, – просто сказал Голден-Халла. – Слушай, ты либо зайди, либо выйди, хорошо? У меня тут тайное дело.

Стэн моргнул. Потом перешагнул порог и осторожно приблизился к Берти.

– Если так, зря ты меня пригласил зайти, – неловким шепотом спросил Хлестовски. – Мне придется рассказать Элайяне, сам понимаешь.

– Как именно ты стал совенком, Стэн? И после чего? – вместо ответа спросил Берти.

Библиотекарь рассказал.

Голден-Халла внимательно выслушал и подвел итог:

– То есть форму улиток (твоего любимого лакомства) Тисса придала зелью по заданию Элайяны. И сделала это аккурат к вашему ужину с леди-ректором, запланированному сразу после того, как ты рассказал, что Морган назначил тебе встречу. А в руках у тебя, как я понимаю, дневник старого ректора, который – дай догадаюсь – нашелся где-то у Элайяны?

– Ага, – у Стэна аж хохолок на лбу приподнялся от удивления. – Берти, тут что, происходит что-то плохое?

– Зришь в корень… – проворчал сыщик, вновь прикладываясь к сейфовым шестеренкам. – Стэн, когда я закончу, ты сможешь проводить меня в Корпус загадок?

– Да что творится-то?! – охнул Хлестовски.

По академии разнесся перезвон часов с Башни Алого Ордена… Очередная пара закончилась, и Берти знал, что у эльфийки сейчас будет «окно». Велик шанс того, что Эл захочет зайти в кабинет.

Берти ругнулся и взмолился:

– Стэн, сейчас нет времени на объяснения. Надо смыться отсюда до прихода ректора.

– Ну так пойдем!

– Ну так сейф!

Щелк-щелк-щелк… М-да, хорошая машинка, надежная. Под громкие вздохи Хлестовски так вообще ничего не разберешь.

– Э-э-э, Берти, – сторож-библиотекарь поскреб по вихру на затылке. – Вообще я знаю код от кабинетных сейфов: я обязан знать такие вещи, как проректор, на случай экстренных ситуаций. Не то чтобы я хочу получить нагоняй от начальства, но у тебя такое лицо, что «экстренная ситуация» написано на нем огро-о-о-омными буквами…

– Вводи!

– …Я как бы не до конца понимаю, что тут происходит, но если вы с Элайяной поссорились, я, наверное, буду на твоей стороне…

– Стэн. Быстрее.

Детектив расслышал мелодичный голос эльфийки где-то там, в холле, где она на повышенных тонах отчитывала адептов за очередное возмутительное нарушение.

Хлестовски, ароматно пахнув травянистой жижей, отодвинул сыщика и засопел над замком. И быстро прокрутил колечки – на них была смесь из букв, цифр и рун.

Шестеренки встали, сложившись в слово «Б.Е.Р.Т.И.».

Стэн триумфально покосился на детектива. Тот постарался не измениться в лице, хотя свеженькая игла, вогнанная куда-то прямо в сердце, даже вдохнуть не давала.

Щелк! Сейф открылся. Внутри лежали документы, деньги и нечто, слабо пульсирующее, завернутое в окровавленную простыню.

– Ну привет… – пробормотал Голден-Халла, вытаскивая сердце осторожно, как младенца.

Оно благодарно ухнуло, прижатое к груди.

– Эт-т-т-то что? – аж осип библиотекарь.

А внизу, из-за приоткрытой двери, донесся скрип лесенки под изящной эльфийской ножкой…

Приплыли.

Впрочем, Элайяна вновь остановилась: к ней обратилась астрологиня Фрея Галли с каким-то рабочим вопросом, и они заговорили у подножия лестницы.

Боги, храните симпатичных астрологинь!

– Стэн! В окно! Сам в сову – и в окно – быстро! Забей на одежду, превращайся так! – шепотом приказал сыщик.

Берти, одной рукой бережно обнимая сердце, бесшумно пробежал к двери в кабинет и закрыл ее, потом защелкнул сейф и картину, нырнул за штору, тихо и быстро распахнул окно и, подхватив трансформировавшегося Хлестовски из кучи с шорохом упавших вещей (сова тоже отливала изумрудным цветом), швырнул его далеко-далеко вбок, будто мяч для уличного тринапа: подальше с глаз Элайяны.

– Встретимся под Звонкой Аркой!

– Ух-ху-рошо!

Потом сыщик сбросил в клумбу подобранные с пола вещи, а затем сам тоже перемахнул через подоконник, прикрыл за собой окно и огляделся в поисках возможностей: куда ползти?

О как! Еще одна часть мозаики встала на свое место, когда Берти увидел, какая идеальная траектория пролегает между ректорским кабинетом, площадкой перед Пряничным домиком, где нашли птицу иррин, и выбитой дырой в стенной кладке.

Значит, иррин тогда прилетела защитить Моргана от элементалей… Эл говорила, что она себе на уме, эта птица. И стала петь монстрам, заворожив. Элайяна увидела это из своего кабинета, поняла, что план может рухнуть, и швырнула пульсар, чтобы отвлечь иррин. Птица запнулась, магическая песня прервалась, и очухавшиеся элементали тотчас бросились на нее. А Морган, видимо, так и просидел все нападение дома. Забаррикадировался, понимая, что с пустыми браслетами ему не выжить. Поэтому и не понял, что именно здесь случилось.

Ох, Морган!

Ну какими же слабыми и глупыми мы становимся, когда пытаемся идти за чужой, навязанной кем-то мечтой. Ты же взрослый и умный мужик, так какого ж рожна ты наворотил столько бреда ради признания и ради премии, от которой ты хочешь лишь одного – «галочки» в личном деле, похвалы равнодушного общества, самоуспокоительного оправдания – «я чего-то стою»? Почему ты сразу не уехал в свои любимые горы?

Почему столь многим из нас все время нужно одобрение извне, бесконечное поглаживание по голове, почему мы зависимы от чужого мнения настолько, что откладываем мечты до тех пор, пока не выполним Привычную План-Программу? Елы-палы, Морган, если ты выживешь, я тебя сам пинком на север отправлю.

К демону «галочки» и «нормальность»!

Рассуждая так, Берти дополз до ближайшего водосточного желоба и стал по нему тихонько спускаться вниз.

Сердце острова билось у него под мышкой, легко щекоча. Адепты, сидевшие во дворе с конспектами, скользнули по сыщику заинтересованными взглядами и немножко похихикали, но не более: решили, что Берти просто действует по образу и подобию мастера Хьюго-артефактора, как и добрая треть преподавательского состава.