Глава 25

— Довелось нам со слугой один молочный напиток попробовать… Не здешний. Дюже полезным он мне показался. Как называется — не скажу, но ещё раз отведать не откажусь, — небрежно сообщил я, словно речь шла всего лишь о барской прихоти.

— А вот я, глазастый да везучий, сей нектар и обнаружил! — подхватил Тимоха.

Сообразил, что всей правды Стёпе знать пока необязательно, но интерес наш как-то объяснить надо. Тупых армян я, кстати, вообще не встречал. Народ ушлый, цепкий, и временами наглый до невозможности. Но своего ару, если что, я на место поставлю. Нет, не выпорю — вольную ему в зубы и пинка под зад. Он почему-то свободы больше всего боится.

— Ну что, поехали выкупать. Запрягай пролётку, — распорядился я.

— А можно мне с вами? — попросился Стёпа.

— Отчего нет? Поехали, — согласился я.

— Пять рублей за кислое молоко? — удивлялся Евстигней уже по дороге на пристань.

— Не за молоко, — поправил я. — За бурдюк. Вернее, за то, что в нём живёт.

— Живёт? А что там? — Стёпа сразу подобрался.

— А вот это ты сам и выяснишь, учёная голова. — Я повернулся к кучеру: — Тимоха, твой новый приятель с бурдюком не уйдёт?

— Нет. До пристани рукой подать, — уверенно заявил тот, забираясь на козлы. — Вначале через Красную, потом вниз, к реке…

— Через Красную нынче народу как грязи ходит.

— Моргун грязи не боится! Значит, где пролезем, там и поедем.

— Вот этого я и опасаюсь.

Пролётка мягко качнулась, Моргун переступил с ноги на ногу, и мы наконец выкатились с Никольской. До Москвы-реки отсюда и впрямь было недалеко — верста с небольшим, если держать путь к Москворецкому мосту и пристани у Зарядья. Пешком — четверть часа, а на своей пролётке и вовсе пустяк. Кабы не толчея, конечно: военные, торговцы, зеваки да вся эта коронационная суета, после которой Москва ещё не успела прийти в себя.

Стёпа, однако, на город не смотрел. Он впился глазами в Тимохину спину, будто хотел прожечь в ней дырку, и засыпал кучера вопросами. Слава богу, мучил не меня. А Тимоха завсегда найдёт чего соврать!

— Ты сказал, в бурдюке? — спросил Стёпа у Тимохиной спины.

— В бурдюке, — подтвердила спина. — Кожаный такой. Вонючий.

— Козий? Овечий?

— Да откуда ж я знаю? Я его не доил.

— Я про бурдюк спрашиваю, дурья твоя башка.

— А-а… Ну, кожа тёмная, затёртая. На боку шов, горлышко перевязано.

— А молоко? Коровье, козье?

— На коровье похоже. Белое, густое, только вкус другой, без сладости, — попытался описать напиток Тимоха.

— Ты временами дурень дурнем, — попенял ему Стёпа. — Ничего толком объяснить не умеешь.

— Кислое оно, — обиделся ара. — Но не поганое. Пахнет резко, а пьётся хорошо. Язык щиплет, и в животе тепло становится.

— Щиплет… — Стёпа задумался. — Стало быть, играет. Тут, верно, не одно простое скисание. Коли бурдюк старый да его дочиста не моют…

— Он так и сказал! — оживился Тимоха, окончательно выдавая все секреты. — Мол, бурдюк мыть нельзя, а то вся сила уйдёт.

— Вот оно что! — Евстигней даже хлопнул себя по колену. — Стало быть, сила не в самом молоке, а в закваске. Либо в стенках бурдюка, либо в сгустках, либо в остатках прежнего напитка.

— Мне бы только понять, — вмешался в разговор я, придерживаясь за борт, когда пролётку качнуло на булыжнике, — можно ли эту силу пересадить в другой сосуд. Покупать каждый раз вонючий кожаный мешок за пять рублей — удовольствие сомнительное.

Заодно пребольно ткнул Тимоху кулаком в спину, чтоб лишнего не болтал. Стёпа не я — умный, зараза. С полуслова ухватил самую суть.

— Я мыслю, что нельзя всю силу сразу в новый сосуд переносить, — быстро сообразил этот умник. — Часть надобно в старом оставить, а частью свежее молоко заквасить. И поглядеть, что выйдет.

Тимоха хмыкнул и подстегнул коня. Моргун прибавил шагу, и вскоре воздух начал меняться. К пыли и лошадиному поту примешалась речная сырость, потянуло рыбой, смолой, мокрыми досками, кожей, навозом и какой-то ещё кислятиной. Сразу становилось ясно: здесь не только бурдюк с горским молоком — здесь вообще всё что угодно можно купить, коли знать, к кому подойти.

— Там он, — Тимоха кивнул вперёд. — За амбаром кабак. Подлекарь возле него и ошивается. Только ты, барин, деньгами-то не свети. Как дворянина увидит — цену вдвое заломит.

— Поэтому и будешь с ним сам говорить.

— А ты?

— А я изображу человека, который случайно мимо ехал, и вообще брезгует кислым молоком.

— У тебя выйдет, — серьёзно заметил Стёпа. — Лицо уже подходящее.

— Да иди ты! — оскорбился я.

— Вот амбар, вон кабак, а вон он — мужик! — Тимоха притормозил пролётку.

— А пальма где? — буркнул я, вспомнив неподражаемого Савелия Крамарова из «Джентльменов удачи».

— Да вон же она! — первым заметил Стёпа. — Экая диковина… Для кого только привезли? Финиковая, должно быть. Или из близкого рода. Молодая ещё.

Пальма и вправду имелась. Только не роскошная громадина, какие я видел во время своих поездок к морю, а невысокое деревце в кадке — тонкий ствол, сверху пучок жёстких перистых листьев. Но посреди теперешней Москвы и такое смотрелось настоящим чудом.

— Так, ты иди торгуйся за бурдюк, а мы со Стёпой пока пальму разглядим да по ряду пройдёмся, — распорядился я.

«Торговым рядом» это место называлось, пожалуй, только из уважения к торговле. Вдоль амбарной стены тянулись как попало поставленные доски, бочки, ящики, мешки и тюки. Над частью товара провисали рваные навесы. Продавцы одновременно зазывали покупателей, стерегли добро и ругались друг с другом. Некоторые уже мирно спали. Пьяные, должно быть. Кабак-то вон, рядом.

Зато товар здесь попадался куда занимательнее, чем у нас на Никольской. Рядом с мешками рязанской муки лежал свёрнутый восточный ковёр. На перевёрнутой бочке красовались сафьяновые туфли, медные кофейники с длинными носами и несколько фесок неприлично красного цвета. Чуть поодаль продавались чубуки, ремни и какие-то пахучие порошки в крохотных коробочках.

Отдельный столик отвели под съестное. Там имелись корица, перец, сушёные лимоны, миндаль, изюм и липкие восточные сладости, вокруг которых уже кружили три осы и босоногий малец с такой подозрительно честной физиономией, что я машинально проверил карманы.

За столиком сидел смуглый бородатый человек в старом армяке, наброшенном поверх явно не московского халата. Поглядывал он на нас снисходительно, словно заранее знал: без покупки мы отсюда не уйдём.

Пальма стояла чуть в стороне — то ли как товар, то ли как приманка. Кадка под ней была тяжёлая, дубовая, стянутая железным обручем. Землю прикрыли влажным мхом, а тонкий ствол обмотали тряпицей — наверняка чтобы не повредить в дороге. Видно, берегли деревце как умели: не слишком изящно, зато довезли живым.

— Это откуда? — спросил я у бородача, кивая на пальму.

— Издалёка, барин, — расплылся тот в щербатой улыбке. — Из тёплых земель. Для хорошего дома вещь. В оранжерею поставить — гости ахнут.

— Гости у меня и без пальмы ахают, — буркнул я.

Стёпа уже наклонился к кадке и едва не сунул нос в жёсткие листья.

— Не трогай, господин хороший, — озабоченно, но вежливо попросил продавец. — Лист обломишь — платить будешь как за целое дерево.

— А оно живое? — спросил Евстигней.

— Было бы мёртвое — я бы его как веник продавал.

Логика была железная. Почти университетская.

Я обошёл кадку кругом. Пальма мне была совершенно не нужна. Ни оранжереи у меня не имелось, ни свободного места, ни малейшего понятия, как эту южную фигню содержать московской зимой.

— Почём? — спросил я.

Стёпа выпрямился и посмотрел на меня с удивлением.

— Восемь рублей, барин.

— За веник в кадке?

— Живой веник, — невозмутимо напомнил торговец. — И издалёка.

Сошлись на пяти. Почему так дёшево — не знаю. Возможно, пальма уже успела надоесть хозяину: поди ещё найди дурака, который её купит.

У меня же серебра в карманах хватало, и через минуту я стал обладателем растения, глядя на которое уже начинал подозревать, что дурака бородач всё-таки нашёл.

Тащу кадку к пролётке, по дороге с трудом отбиваясь от предложений купить ещё что-нибудь. Например, вон те сафьяновые туфли, в которых, по словам продавца, ходил какой-то чрезвычайно важный человек… Кто именно — я уже не услышал.

Вот ещё! Не хватало чужую обувь донашивать, пусть даже и после турецкого султана.

— Лексей Лексееич! За четыре серебром сторговался! — возле пролётки объявился довольный Тимоха, обеими руками прижимая к животу увесистый бурдюк.

— Рупь сдачи гони, — сразу потребовал я. Эту шельму я знаю: промолчишь — решит, что остаток ему за труды положен.

Пока Тимоха с обиженным видом лез за деньгами, Стёпа уже перехватил покупку. Развязал горлышко, понюхал, поморщился и даже осторожно хлебнул.

— Чудно… Весьма чудно, — пробормотал он, прислушиваясь к ощущениям. — Слушай, Алексей, отдай бурдюк мне, а? Не испорчу, только несколько опытов проведу.

— Подлекарь сказал, молоко туда постоянно подливать надобно, — важно сообщил Тимоха.

Наверняка соврал. Подлекарь, может, так и говорил, но ара и без него прекрасно знал, что с закваской делать.

— А не испоганишь? — с сомнением спросил я Стёпу. — Всё-таки четыре рубля плачено.

— Коли испоганю — возмещу, — степенно пообещал Евстигней. Потом подумал, почесал затылок и добавил: — Только не сразу.

Не дожидаясь моего согласия, Стёпа завладел добычей и тут же про нас забыл. Он нюхал, щурился, осторожно наклонял бурдюк и наблюдал, как густой напиток медленно стекает по стенкам. Потом поднял его и потряс возле самого уха.

— Слышишь? — повернулся он ко мне.

— Чего?

— Шипит.

— Это он от страха, — ехидно подсказал Тимоха. — Понял, к кому попал.

Я отнял у Стёпы бурдюк. Ещё немного — и он прямо на пристани начал бы его препарировать. А народ на нас и без того уже косился.

Кадку с пальмой мы кое-как водрузили на задок пролётки. Моргун повернул голову, покосился на дерево одним глазом и выразительно фыркнул. Похоже, он, как и все остальные, считал эту покупку дурью. Я, кстати, уже начинал с ним соглашаться.

Кадка встала криво, жёсткие листья торчали над бортом, словно перья на шапке какого-нибудь турецкого паши, отчего вся наша пролётка приобрела подозрительно восточный вид. Для полной картины не хватало только барабана, злобного янычара и Тимохи в красной феске.

Впрочем, на смуглой морде Тимохи феска и вправду смотрелась бы на удивление естественно.

— А феску-то не взяли, барин? — словно прочитав мои мысли, спросил кучер.

— Чтобы ты в ней по Москве щеголял? Нет уж. Мне и пальмы хватает.

— А зря. Я в феске имел бы вид…

— Имел бы. Идиотский! Да правь уже!

Бурдюк я решил Степе отдать, а пальму он брать категорически отказался. Сказал, тепло ей нужно, а у него в комнате всяко бывает, да и вообще, осень уже в разгаре.

Пальму я сперва велел поставить у себя в комнате, ближе к окну. Смотрелась она там странно, но важно. По здравому размышлению начал прикидывать, а нельзя ли пристроить её, например, в университете, куда я завтра собираюсь на занятия. Там всё-таки люди учёные, окна большие, света много и печи топят исправно. А главное — если и загубят, то хотя бы по-научному. Дескать, опыт по выращиванию фиников в условиях русской зимы не удался.

— Помрёт она тут, барин, — пискнула Фёкла, входя в комнату с чаем.

— Кто помрёт? — не понял я.

— Да пальма ваша.

Я посмотрел на растение, потом на Фёклу.

— С чего бы? Поливать буду. Тепло тут.

— Солнца ей много надобно, — уверенно объяснила девка, ставя поднос на стол. — А воды не особо. Раз в пять дней, а то и реже. И у самой печи держать нельзя — корни запреют.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

Фёкла смутилась, но ответила бодро:

— У купцов Бобриных такая же была. В оранжерее ихней стояла, — охотно объяснила Фёкла. — Я у них почитай цельный год служила. Садовник велел её к свету поворачивать да водой попусту не заливать. А потом Платон Петрович проторговался и прислугу распустил… Ну и мне расчёт дали.

— В оранжерее, значит?

— Ага. Это вроде дома такого, токмо стеклянного…

— Да знаю я, что такое оранжерея, — перебил я. — Смотри-ка, нахваталась всего.

— Так я, барин, не совсем бестолковая, — зарделась Фёкла. — Коли покажут, я живо научусь. У нас там садовник старый был, Семён Ильич. Всё ворчал, что господа цветы покупать горазды, а как за ними ходить — думать не желают. Говорил, пальма — не герань, её ведром не поят.

— Вот как?

Я снова посмотрел на кадку.

— Значит, будем ей стеклянный дом искать.

Фёкла оживилась:

— А можно, барин, я за ней пригляжу? Я хорошо помню, как Семён Ильич за пальмой ходил. Землю рукой щупал, листья оглядывал, тряпицей их от пыли протирал. Да и на двор её пока выносить можно, коли день тёплый.

— Можно, — разрешил я. — Только если помрёт, всем скажу, что это ты её сгубила.

Фёкла испуганно раскрыла рот.

— Шучу, дурёха. Если помрёт, скажу, что виноват Тимоха. Он для такого дела лучше подходит.

Девка прыснула в кулак и тут же покраснела от собственной смелости.