В один из вечеров, когда Олег должен был ночевать у Софи, она сообщила ему, что к ней внезапно нагрянули друзья из Москвы, и попросила перенести их свидание на другой день.

– А в чем проблема, если я буду на вашей встрече? – решил уточнить Олег, сохраняя максимально спокойную интонацию, хотя у него внутри все закипало.

– Ни в чем. Просто мне более комфортно так будет, – ответила Софи.

Олег уже предупредил Катю, что его не будет сегодня ночью. Когда он вернулся домой, она посмотрела на него с усмешкой:

– Что, милый, твоя девчушка тебя сегодня не пустила?

– К ней гости приехали. Всем не разместиться, – ответил он.

Слова Кати подогрели его злость, и он решил прогуляться и подышать свежим воздухом, чтобы успокоиться.

Минут через десять после начала прогулки он позвонил Софи, но она ответила ему впопыхах:

– Олеж, я общаюсь с друзьями. Потом перезвоню. – Олег ничего не ответил. – Олеж. Все хорошо? Ты не обижаешься?

– Нет-нет! Что ты, все в порядке, я не обижаюсь, – а потом написал ей эсэмэску:

«Отдыхай, любимочка! Не торопись. Это же твои друзья. Люблю тебя!»

Он очень ждал, что она напишет ему, что любит или хотя бы «спасибо за понимание», но она ничего не написала.

Он пошел прогуляться по набережной Карповки. На улице было очень прохладно. Мелкий дождик дополнял эту гнусную картину.

Он шел еще минут двадцать. Проверял каждую минуту телефон. Ничего. Он не выдержал и снова набрал ее.

– Олеженька, что случилось?

Олег понял, что не может больше сдерживать свое напряжение. Он хотел сказать ей о том, как он соскучился по ней, любящей и заботливой, говорящей ему приятные слова, обнимающей и ласкающей его, ждущей его, желающей его. Но, вспоминая все предыдущие разговоры, понимал, что она снова разозлится. Он не мог произнести ни слова.

– Олеж! Олежа! Что случилось?

Он глотал слезы и мычал в трубку, ненавидя и жалея себя одновременно.

– Мне плохо. Я так ждал от тебя доброго слова, а ты… – наконец смог выдавить из себя он. – Ты как-то холодно мне ответила…

Лицо его исказилось гримасой. Ему стало противно от самого себя. От своей слабости и зависимости.

– Олеж, успокойся. Зачем ты так делаешь? Зачем мне мозг выносишь? Я тут с друзьями. Отдушина мне хоть какая-то. Это ты целыми днями на встречах. А я дома одна. Дай мне побыть с теми, кого я давно не видела, спокойно… У меня прямо радостно на душе стало, что ты сразу все понял. Что ты такой замечательный… Ну зачем ты всегда все портишь?

– Я… Я порчу? Значит, не такой уж и замечательный. Я просто не смог скрыть своих переживаний и поделился с тобой.

– Знаешь, это не переживания, а хренятина из ума! Я не знаю, зачем ты так себя ведешь. Вроде взрослый мужчина. Откуда в тебе эта неуверенность? Мне противно тебя слышать в таком состоянии. Жалость – это не то чувство, которое я хочу испытывать по отношению к мужчине.

– Я просто… просто хотел, чтобы ты как-то поддержала меня.

– Ты знаешь, Олег. Я слышу тебя, и мне страшно. Я не знаю, что я за говноженщина такая, если довела тебя до такого состояния. Может, тебе и вправду лучше с Катей. Может, она тебя лучше понимает.

Софи повесила трубку и больше не отвечала ему.

Он начал писать ей в ватсап:

– Софи, прости! Прости, любимая! Позвони мне, пожалуйста. Я просто устал. Ты самая лучшая!

Затем решил уточнить у нее:

– Чем я тебя обидел? Что я сделал не так, что ты не хочешь меня видеть?

– Олег! Что с тобой? – наконец ответила она.

– Я просто хочу понять, почему ты изменила свое отношение ко мне.

– Ничего я не изменила. До этого момента. Теперь наверняка изменю. Я устала.

– Давай я сейчас зайду и все объясню.

– Так. Стоп. Утро вечера мудренее. Сейчас наломаешь дров.

Она отключила телефон.

Олег злился и бесился. Он злился на себя. Ругал себя. «Господи! Как я мог это допустить? Как я мог превратиться из ее идеала в жалкого подростка, вымаливающего взгляд одноклассницы?»

Он зашел в местный магазинчик и купил маленькую бутылку коньяка. Выпив ее залпом, он пошел домой. Коньяк подействовал отупляюще-расслабляюще, но, похоже, еще больше обострил его нервозность.

Олег принял ванну, затем уложил Максимку спать и, продолжая лежать в его кровати, решил выразить свои чувства «на бумаге»:

– Странное, страшное чувство… Откуда-то из глубин прошлого… Казалось, уже такое забытое и нереальное.

Дышу тихонечко, боясь лишний раз потревожить сердце, которое дрожит… да, да… не стучит, а дрожит в унисон моим ощущениям. Слабость. Упадок сил. В горле – комок грязи, который невозможно ни выплюнуть, ни проглотить…

Я сказал: «Все в порядке, я не обижаюсь»… И так и было… Пока не пришло оно и не наступило мне на горло.

Господи, как тяжело взбираться на гору своего самоощущения, самосознания, когда ты изначально был где-то там под горой, а потом медленно и долго шел наверх. Как легко в одночасье снова оказаться в овраге. Пусть ненадолго, как во сне, но таком сне, проснувшись от которого ощущаешь озноб реальности. Даже если знаешь, что стоит только проснуться, встрепенуться, что завтра все уже будет по-другому…

Вспоминается школьная дискотека… Одна из тех, на которую приходишь в возбужденном состоянии, приодетый и модный, а потом танцуешь как Бог (как тебе кажется), а потом подходишь к девчонке, в которую уже давно влюблен (это уж точно!) … И вот сегодня она видела, как ты танцевал, и улыбалась, и наверняка уже тоже оценила, какой ты классный. И ты берешь свои страхи и неловкость и выбрасываешь их смелым и решительным жестом и идешь к ней походкой, конечно же, Олимпийского Бога… И приглашаешь на медленный танец… И она такая юная, свежая и очаровательная, улыбается и говорит тебе… «нет».

И мир расползается, как ил под ногами. Лица, фонари дискотеки разбегаются в стороны, как «зайчики» зеркального дискотечного шара. Ты «уплываешь» в сторону с улыбкой… и продолжаешь танцевать… и жизнь на этом не заканчивается, но что-то надламывается, и ждешь того часа, когда кто-то сможет это склеить своей любовью…

Как глупо думать, что все это остается навсегда в прошлом. Как глупо полагать, что количество одержанных после этого побед и заработанных очков сотрут эти воспоминания безжалостным ластиком реальности…

И сегодня я снова почувствовал это. Дурацкая гордыня. Завышенное мнение о себе… Точнее, о том, как ко мне должны относиться и вести себя по отношению ко мне. «Неужели она стесняется меня?», «Неужели она не гордится тем, что у нее есть я», «За что я заслужил такое отношение?» Эти идиотские вопросы, как металлические сердечники свинцовых пуль, прорывают мою плоть своими звонкими и неумолимыми ударами.

Мудрое и натренированное сознание отметает эти сомнения, как надоедливых мух. Как спасательные лодки, приходят варианты спасения, но тонут один за одним под гнетом все нарастающих волн… тишины.

В сотый раз достаю телефон… «Написать или нет…», «Господи, сколько можно так дергаться?», «Оставь в покое эту затею!», «Будет возможность, она сама позвонит!», «Не пиши ничего!», «Хватит! Дождись от нее хоть какого-то встречного движения»…

И я вижу, как «главный герой» начинает забывать текст, не слышит режиссера и выглядит окончательно растерянным… Актеры делают ему замечания… Боже мой! Неужели мое внутренне состояние повлияло уже и на съемочный процесс?

«Успокойся!», «Хватит!», «Возьми себя в руки»… но вместо этого рука опять тянется к телефону… Там опять пусто…

«А почему там что-то должно быть?» – шепчет голос разума.

Но его затмевает девятый вал сомнений…

И вот я, как разбитая шхуна, плетусь в свою бухту, чтобы залатать пробоины и заправиться топливом…

Прихожу домой, накатывает смертельная усталость.

Падаю в ванну и полчаса набираюсь хоть какого-то тепла, а потом минут десять не могу оттуда выйти, несмотря на то что давно уже спустил воду.

Пишу ей снова. Пытаюсь кратко и любезно, чтобы не взорваться. Потом понимаю, что это будет нечестно, что все равно останется обида, и начинаю задавать вопросы… Хочется формально и просто, но с каждым ответом понимаю, что начинаю придираться… Маленький брошенный мальчик внутри оживает и очень хочет, чтобы его заметили… Но только не как мальчика. А как мужчину. Серьезного и разумного…

Стыдно. Стыдно просто попросить: «Скажи мне что-нибудь приятное», «Приласкай меня»… Разве можно об этом просить?!

«Стоп!» – пишет она… Как удар о невидимую стеклянную дверь…

И дальше еще хуже. Она не видит мою боль. Ощущает как наезд.

Неужели опять. Неужели снова придется рассказывать все сначала, как мне важны простые слова о главном…

Становится стыдно, что обидел. Становится горько, что не сдюжил. Что не смог остаться равнодушным и спокойным… Что снова приходится признаться, что внутри живет маленький мальчик, который берет контроль над ситуацией, когда ощущает себя обиженным…

Прошу прощения. Искренне расстраиваюсь, что огорчил ее… Ругаю себя, но понимаю, что ничего не могу поделать с этим мальчишкой, которого почему-то когда-то так недолюбили, что недостаток проявлений любви он воспринимает как предательство и словно бы мстит.

Смогу ли сделать так, чтобы это было неважно? Не обращать внимания и спокойно заниматься своими делами? Наверное, смогу… Когда смогу обходиться без этого или получать где-то еще… Или стану еще более осознанным и натренированным… Научусь держать свою нервную систему в руках.

Или просто мои слова найдут отклик в сердце той, которую люблю больше всех на свете. Когда она в тысячный раз поймет, как мало и как много мне нужно от нее… Всего-то добрые слова и ласковые касания, но только… всегда.

Не хочется показывать ей этот текст… Тем более зная, что пишет его мальчишка.

Но отправлю. Только потому, что люблю и бесконечно доверяю. Только потому, что наши отношения мне были всегда важнее, чем мой образ в ее глазах.

Потому что люблю ее. Потому что люблю любить ее. Потому что она любит меня. Потому что люблю, как она любит меня. Потому что люблю, как мы любим друг друга.

На следующий день Софи ответила ему:

– Мне жаль. Или горько. Или стыдно… Не знаю, все вместе, что тебе пришлось все это испытать… Из-за меня…

Я знаю чувства, о которых ты говоришь, и знаю, как они ужасны. Только я не могу понять, как мог ты им позволить взять верх над собой? Как впустил это в наши отношения? Это же ведь действительно старые тараканы, когда сидишь у телефона (тогда еще городского, ведь мобильных не было) с влажными руками, вылетающим из груди сердцем и ждешь… Позвонит или нет… И сам не звонишь, потому что знаешь – как только сделаешь это, все полетит к чертям, все испортится… Исчезнет… Но, Олеж… Разве наше с тобой доверие не переросло в нечто большее? Разве, если бы ты сам мне вчера написал (только честно… Софи, мне тебя не хватает, или – мне тоскливо, или даже – напиши мне ласковых слов…) – да что угодно, блин! – разве я бы смогла это проигнорировать? Разве стала бы относиться хуже? Да мне в сто раз вчера больнее стало от понимания, что перестал доверять. Что делал вид, будто все хорошо, и я была в этом уверена и радовалась, что ты так правильно отнесся. Олеж, я не хочу дурости в отношениях, надуманности и притворства. Мы выросли. Многое пережили. Знаем цену любви и заботе… Зачем портить? Разве вчера тебе было приятно обо всем этом думать? Разве ты мог подумать, что все это правда? Да блин! Как ты мог? Неужели я хоть раз дала повод так думать? Или сомневаться?

В общем… Мне очень противно от всей этой ситуации. Надеюсь, такого больше не будет.

Прости еще раз… Сотню раз… Только больше не возвращайся в это состояние…

Целую тебя. Обнимаю. Всем телом обнимаю.

Я уехала с ребятами и Тедом в Москву. Хочу, чтобы ты отдохнул от меня, и мне нужно немного прийти в себя. Покорми, пожалуйста, хомяка.

Утром следующего дня Олег с трудом открыл глаза. Прочитав ответ Софи, он решил покормить хомяка до похода в офис. Зайдя в квартиру Софи, он разулся и, не снимая куртки, пошел на кухню за едой для хомяка. Открыв шкафчик и взяв пакет с едой, он кинул взгляд на холодильник. Магнитик с его изображением пропал. Он нашел его лежащим в ящике буфета.

Новая волна отчаяния нахлынула на него.

Он написал Софи на эмоциях:

– Сейчас не Жан, а я отвечаю за твою жизнь и жизнь Теда… Разве я не заслужил сраного магнитика на холодильнике с моим фото? Не могу… Душа плачет!

Он вышел из дома, снова едва сдерживая слезы. Сел в машину и уже не смог сдержаться. Ему стало жалко себя. «Почему она стала такой бесчувственной?»

Успокоившись, он поехал в офис.

Софи ответила ему довольно скоро:

– О магнитиках. Да как же это мелочно! Да, сняла. И ты прекрасно понимаешь почему и понимаешь, что это было лишь на один вечер. И может, да, тебя это задело, но далеко не от любви ко мне… А от собственной гордыни. Тебя задело, что сняла… А каково было бы мне, оставь я его, тебе плевать сейчас, как и на то, что мне все это адски больно… И мне непонятно, почему я тебе все это объясняю… И еще… Может, я, конечно, ошибаюсь… Но мне почему-то кажется, что вряд ли у тебя дома во всю стену висит мой портрет… Да или хоть магнитик… Почему же? Стыдишься? Да потому что это чушь полная! Потому что есть обстоятельства, с которыми я соглашаюсь и понимаю тебя, потому что ценю и люблю.

Или я тоже должна обижаться, что для всего социума ты создаешь видимость семьи и для многих твоих знакомых мое существование – тайна… Или, может, мне нужно было обижаться, когда мы уехали от Армена из-за того, что ехала его девушка… И не ездим к нему, когда она дома… Ты стесняешься меня? Да я бы вынесла тебе мозг, говоря вслух каждый раз то, что приходит в голову! Но это полный бред… Потому что я знаю, как ты ко мне относишься, и соглашаюсь со всеми обстоятельствами, потому что ценю и люблю. Потому что это и есть безусловная любовь. Потому что именно это и отличало наши отношения от остальных. И ты тоже не всегда отвечаешь вовремя. Я два часа сходила с ума после твоей встречи с твоими странными бандитскими клиентами… А у тебя просто отключился телефон, и это тоже всего лишь обстоятельство… Это не значит, что ты урод, который столько времени мне не отвечал… Но мне хватило лишь твоих слов, что все в порядке, и это важнее, чем моя гордыня, кричащая «какого хрена»!.. Да разве важна вся эта мишура?

Про секс… Я тебе третий день говорю о том, что у меня все болит… У меня все отекло и зудит так, что иногда сидеть невозможно. И даже от лекарств такая боль, что я, как ребенок, готова плакать от нее! Знаешь ли, я немного беременна!

Твое задетое дурацкими предрассудками самолюбие обижено… И это затмило все… А то, что ты любимому человеку полночи и полдня вынимаешь душу, тебе не важно. И этот любимый человек – беременная женщина…

А я после твоей предыдущей выходки только-только успокоилась.

Знаешь, я думаю, вряд ли тебе нужен овощ, который будет тупо заглядывать тебе в рот и никогда ни в чем не будет прекословить. Я думала, ты хочешь строить отношения, в которых честность и всем хорошо. Или, может, я ошибаюсь? Может, все-таки тебе нужен овощ?

Знаешь… Даже все то, что я сейчас написала, – чепуха… По сравнению с нашими отношениями. Но я тоже живой человек. И у меня тоже есть эмоции. Вот они. И я также знаю, что все это пройдет, потому что это чушь… Потому что ценю и люблю…

Я хочу побыть с Тедом в Москве. Хочу все это переварить. Успокоиться и забыть.

Теперь мне тоже легче.

Олег решил не сдавать свои позиции и ответил Софи:

– Знаешь, мое задетое дурацкими предрассудками самолюбие – это то, что позволило мне стать тем, кто я есть.

Ты меня нашла именно благодаря ему. Признаюсь, что немаловажная причина того, что мы вместе, – это результат того, что ты оценила не только меня как мужчину, но и образ, который я создал.

Да, я не чернорабочий. Если бы мне не были важны общественное признание и прочая хрень, я не был бы тем, кто я есть.

Мне важно поддерживать мое гребаное эго, иначе я сдуюсь или сопьюсь! Оно мой двигатель! Именно оно позволяет мне делать столько, что потом даже ты говоришь: «Когда ты все успеваешь?» Хотя, как я понимаю – оно же и мое проклятие.

Не оно ли отличает меня от Жана? Не из-за него ли, в том числе, ты со мной?

Все мои близкие друзья знают о тебе. И в моем доме нет твоих фото только потому, что там живет Катя. Почему ты сравниваешь? Получается, что в твоем продолжает жить Жан?

Можешь выкинуть на фиг эти магнитики. Знаешь, я, как ребенок, радовался, что хоть где-то они могут висеть по праву. У меня дома их, кстати, нет.

Мне уже стыдно за них. Это правда. Моя гребаная гордыня усмирена в отдельно взятом случае. Пойдет ли это на пользу мне?

Не знаю. Когда я сдуваюсь – я становлюсь отвратителен даже сам себе.

Я пишу все это, не чтобы ты злилась, а чтобы поняла меня.

Если ты считаешь, что такие письма портят тебе настроение, – хорошо, я больше не буду их писать. Но, на мой взгляд, только проговаривая что-то, мы прощаемся с этим.

И я хочу, чтобы ты сходила завтра к врачу. Я переживаю за твое здоровье! Не пускай, пожалуйста, на самотек.

Не злись на меня. Я тоже на тебя не злюсь ни капельки.

Я принимаю все то, что ты сказала. Я согласен с тобой, что у нас есть нечто большее и все наши с тобой разговоры – лишь шаги в совместном путешествии.

Чтобы мы еще лучше поняли друг друга.

Я признаю, что сам накрутил ситуацию, и прошу тебя еще раз простить меня.

Софи тоже не сдавалась:

– Неправда.

Ты стал тем, кто ты есть, совсем не из-за самолюбия, в противном случае ты бы делал это, идя по головам, и плевал бы на все и на всех… Но ты этого не делал.

И от Жана тебя отличает вовсе не это, самолюбия у него тоже хоть отбавляй. По крайней мере, вовсе не из-за этого я с тобой… Если ты вспомнишь, «я с тобой не из-за того, кто ты, а из-за того, кто я рядом с тобой». Так же, как и ты со мной. Хотя сегодня ты напрочь это перечеркнул.

Если ты вспомнишь начало наших отношений, то все закрутилось с того, что мы начали поддерживать друг друга, чего нам так не хватало в семьях. И ты во мне увидел меня со всеми моими амбициями и желаниями и начал поддерживать…

Только теперь тебе это вряд ли нужно… Ты даже как-то в «Сапсане» сказал, что тебе не нужно, чтобы я была кем-то, тебе важно, чтобы я поддерживала тебя… Но я даже тогда тебе ответила, что не смогу так, потому что, если бы не мои амбиции, я бы и с Жаном прекрасно жила, не парясь и довольствуясь тем, что есть…

Я понимаю, ты мужчина, и твое эго, безусловно, сильнее и, пожалуй, даже важнее моих амбиций, и есть такое понятие, как общественное признание. Только в кучу с отношениями это не нужно сваливать. Иначе получается, что для тебя нет никакой разницы между любыми твоими делами, проектами и нашими отношениями и всем прочим. Или опять я ошибаюсь и так это и есть?

Знаешь, порой мне кажется, что я пришла к тому, от чего бежала… Опять идеализация себя… Только раньше это было ради Жана и мамы, а теперь ради тебя. Ты создал образ меня и, как только я отклонилась от него, разозлился. Олег, дорогой, я очень прошу тебя адекватно оценить, что именно ты любишь? Точнее, кого? Меня, желающую быть продюсером, открыть школу, что-то из себя представляющую, что-то не любящую, в чем-то с тобой не согласную, или тебе нравится образ милой девочки, которая, кроме тебя, ничего вокруг не видит? Если второе (в чем я все больше начинаю убеждаться), то очень жаль… Ведь тогда это совсем не я. Да, я могу быть милой и могу поддерживать и сопереживать, но я не смогу жить одним тобой и твоей жизнью… Мне нужна моя жизнь. Мои занятия и мой круг общения. Я загибаюсь сейчас здесь. В прямом смысле, так как вся моя жизнь сейчас полностью зависит от тебя. Я даже видеть тебя не могу тогда, когда хочу, а лишь тогда, когда ты можешь. И поверь, это не очень-то просто. Я понимаю. Смена города, смена жизни. Я, конечно же, максималистка, которая хочет все и сразу, знаю, так не бывает, и все будет постепенно. Но мало того, что этого нет, так ты и все остальное во мне сейчас укротить пытаешься.

Психолог мне об этом говорила… Я не умею ставить преграды, допускаю людей слишком близко. В свое личное пространство я позволяю лезть всем и делать кто во что горазд.

Теперь понимаю – так нельзя. Почти двадцать восемь лет понадобилось, чтобы понять.

Я, безусловно, люблю ту крошку, что растет внутри меня. Если бы ты только видел ее на узи: активная, крепкая, здоровая, прекрасная кроха… И я хочу, чтобы она выросла счастливой, в любви и заботе.

Олег, я не кукла. И не мебель. Может, я просто позволяю с собой так. Я так много лет пыталась это всем доказать и пришла к тому же. Но ровно это же ощущение у меня было и с Жаном, и с бывшим начальником. Он вообще готов был тупо платить мне деньги, чтобы я не уходила на другую работу, а просто присутствовала. Так он даже секса за это не получал… Ему было охренительно оттого, что я рядом… И когда я пыталась объяснить, что не смогу так, что хочу развиваться, что-то делать и прочее, единственное, что он мне отвечал, что я женщина, мне это ни к чему, это удел мужчин.

И вот теперь ты.

Вот и ты мне говоришь, что у меня другая миссия. Но это так хотелось бы тебе, чтобы я просто была рядом.

Прости, если делаю всем этим тебе больно… Но ты сам во мне все это породил… Всё во мне перевернул…

По поводу вопроса о том, почему я сравниваю фотографии. Да просто хотелось тебя вынуть из собственных эмоций и больше нипочему. И конечно же, не потому, что я хочу, чтобы у тебя дома стояла моя фотография. Так же как и все остальные сравнения. Я пыталась этим сказать, что это полный бред и я это понимаю. И твоя любовь ко мне не этим измеряется. И это я тоже понимаю.

А тебе я перестала говорить все, что думаю, после того, как ты на меня обиделся первый раз, когда я попросила тебя не заниматься сексом. И потом еще что-то говорила, а ты обижался. Я стала бояться тебя огорчить, разочаровать…

Идеализация. Для всех надо быть хорошей. Больше не могу. Это ложь.

Ну вот, наверное, все.

Теперь скорее вопрос к тебе – хочешь ли ты меня видеть после прочитанного?

Олег решил сбавлять эмоциональный градус общения.

– Я хочу поддерживать тебя во всех твоих начинаниях, и мне не нужна кукла, заглядывающая мне в рот.

Я люблю тебя со всеми твоими амбициями.