О боги — Станиславский и Немирович-Данченко! Я твердо убеждена, что во всей этой истории, случившейся со мной, не обошлось без вашего вмешательства! Я чувствую ваши подсказки на каждом шагу.

От осуществления заветной мечты меня отделяет совсем немного: сложный разговор с родителем и полгода времени. Но что такое полгода по сравнению с тем обожанием публики, которое мне уготовано?

Что же касается отца. Я прошла путь к славе один раз, и он далеко не всегда был усыпан цветами. Поэтому к сложностям я готова, главное, у меня есть цель и даже первый покровитель.

С отцом до того говорила глупая девчонка. Ну что она могла ему сказать? Какие доводы привести? Совсем другое дело я, прожившая жизнь. Положа руку на сердце, я считаю, что такого безобразия спускать юной девушке нельзя. И в этом я целиком и полностью на стороне отца. Только вот сейчас в ее теле я, поэтому свою сердечную позицию отложу до лучших времен.

Засунув в корсет, ближе к сердцу, заветную карточку — мой пропуск в мир искусства, я направилась к отцу. До обеда еще есть время, боги за меня, и не буду предугадывать события, но что-то мне подсказывает, что эту ночь я проведу в родном доме. В роскоши, к которой привыкла.

Секретарь отца поднялся из-за стола при моем появлении.

— Анна Сергеевна, вам бы не следовало…

— Федор, — я прервала его на полуслове, — папá у себя? Один?

Я решительно взялась за ручку двери и одарила его величественным взглядом.

— Да, один, проходите… — обреченно выдохнул он.

То-то же, а то моду взяли учить меня, что делать. Я к родному отцу иду, не к чужому дядьке.

Отец сидел за столом и просматривал бумаги. Крепко сбитый еще молодой мужчина, правда, голова вся в серебре, и это выдавало его возраст.

— Доброго дня, папá, — произнесла я по-французски и склонила голову в реверансе.

Он поднял взгляд от бумаг, нарочито внимательно меня осмотрел и наконец пригласил присесть.

Совершенно спокойный, уравновешенный мужчина. Чернильницами не кидается, а что вид усталый, то это объяснимо большой нагрузкой в работе. Уверена, у нас получится конструктивный разговор двух взрослых людей.

— Я слышал новость, что твой муж застрелился. Но это ничего не меняет.

А мужчина-то конкретный! Не стал ходить вокруг да около. Мне импонируют такие.

— Папá, за эти две недели я поумнела. Сейчас перед тобой не та девочка, что болтала глупости и играла в саду. Перед тобой взрослая женщина, резко возмужавшая за столь короткий срок. У меня изменились приоритеты, и то, что раньше я считала пустяком, само собой разумеющимся, данностью мне по рождению, сейчас для меня высшая ценность. Не стану перекладывать вину за содеянное на кого-либо. Вся она целиком и полностью лежит на мне. Признаю и горячо раскаиваюсь. Ах, как бы мне хотелось со своими сегодняшними знаниями вернуться на три недели назад. Все бы за это отдала. Одно твое слово — и я покорно, с опущенной головой приму любое наказание, ибо заслужила и вынесу его с честью, чему ты меня и учил. Молю только об одном: дай мне шанс исправить свою ошибку. Позволь доказать, что я в полной мере осознала, что натворила. Не прогоняй меня, папá.

Говорила я уверенно. Не торопилась, четко проговаривала каждое слово, делала паузы в нужных местах. И, надо отдать должное, отец, откинувшись на спинку кресла и сцепив руки в замок на животе, ни разу меня не прервал. Выслушал со всем вниманием.

— Сейчас я вправду вижу перед собой взрослого человека.

Внутри я начала очень осторожно разворачиваться, чтобы пуститься в пляс.

— Твои слова ничего не решают. Второй шанс я тебе не предоставлю. Как взрослая женщина, ты должна понимать, что твой поступок отразился на всей нашей семье. Прими я тебя обратно, мои компаньоны посчитают меня чересчур мягкосердечным, покладистым. Мое сотрудничество с ними здорово осложнится. А я этого не хочу. У меня семья, дети. Кроме того, ты подумала о братьях и сестрах? Кто согласится породниться с нами после твоей выходки? Порог нашего дома перестанут переступать, и общество для нас отныне окажется закрытым. Возможно, я и сгущаю краски, но этому научила меня жизнь. Лучше слегка перестраховаться, чем выпустить контроль из рук.

Жизнь покидала меня по капле при его словах. Причем я прекрасно видела, что отец не угрожает. Он проговаривает уже свершившийся факт. Спокойно, без крика и оскорблений, он уже все решил. И изменить, повернуть вспять невозможно. Нет такой силы во всем мире.

Бесполезно приводить доводы, биться в ногах, резать вены. Не поможет. Я молчала, и лишь хрустальные слезы катились из глаз. Я оплакивала себя и свою мечту.

— Позволь дать тебе совет: уезжай отсюда навсегда. Найди себе мужа, устройся, заведи семью и никогда не напоминай ни мне, ни маме о себе. Я надеюсь на твое благоразумие. Либо уходи в монастырь. Возможно, это будет даже лучшим решением для тебя. Но не ищи больше встречи со мной. Ты вынудишь меня к более решительным действиям, и, Бог свидетель, я их выполню.

Отец молчал, я беззвучно плакала, но он не гнал меня. Еще минуту. Останусь, побуду живой, потому что после того, как выйду на улицу, жизнь для меня закончится.

Отец потянулся к сейфу, достал оттуда пачку ассигнаций и положил на стол ближе ко мне.

— Уходи.