Мы двинулись через поляну в ту сторону, откуда я пришел сегодня утром на медвежьем горбу. Дедок шаркал впереди, переставляя веточки-ноги мелко и часто, и посох его при каждом шаге оставлял в снегу аккуратную круглую лунку. Я шел следом, укоротив шаг вдвое, и все ждал, когда он заговорит первым.

Он не отвечал. Молчал так долго, что я успел передумать все, что передумывается человеком, оставшимся посреди леса.

Сумерки в этих местах наваливаются быстро. Между стволами уже стояла синева, снег потерял белизну и сделался серым, а небо в прорехах крон догорало холодной полосой. Мороз к вечеру взялся крепче, и каждый мой выдох повисал в воздухе плотным облаком, которое неохотно расползалось за спиной. Ноги гудели. Горло саднило. Со вчерашней драки у меня ныла шея, и от долгой ходьбы ныть она начала пуще прежнего несмотря на примененный навык.

По привычке я потянулся к Системе, чтобы глянуть на деда еще разок. Мало ли, вдруг после уговора что-то поменялось. Только ни строчки мне не выпало, ни рамки, ни даже трех вопросительных знаков, какие исправно висели над реликтами. Пассивка молчала так же глухо, как молчала у шалаша, и от этого молчания у меня между лопаток пробегал неприятный сквознячок. Выходило, что для моего невидимого помощника вот этого сморчка с посохом просто не существовало в природе.

— Ты сказал, потолковать надо, — не выдержал я. — Так толкуй, отец. Мне до дому еще добираться.

— Тороплив ты, егерь, — прошелестел дед, не оборачиваясь. — Все вы, короткоживущие, торопливы. Оттого и не видите ничего дальше своего носа.

— Так у нас времени в обрез, оттого и торопимся. Ты вот сколько лет на свете?

Он остановился. Повернул мухоморную шляпку в мою сторону, и желтые пуговицы глаз блеснули из-под обвисшего края.

— Не помню, — сказал он. — Раньше считал. Потом перестал.

И зашаркал дальше.

Я хмыкнул и пошел следом. Ответ мне, как ни странно, понравился. Я и сам в прежней жизни к семидесяти перестал считать зимы, потому что счет этот радости не приносит никакой.

Шагов через тридцать дед вдруг свернул с тропы. Я притормозил и стал смотреть, как он подходит к молодой елке, что стояла особняком между двух валежин, и прикладывает к стволу свою веточку-руку.

— Здравствуй, здравствуй, — прокряхтел он куда-то в кору. — Стоишь? Ну стой, стой. Корешок-то у тебя с полудня подобрало, чую. Ничего, водицы к весне подпущу.

Я остановился в трех шагах и стал ждать, переминаясь с ноги на ногу.

Дед постоял так с полминуты, кивая шляпкой в такт каким-то своим словам, потом убрал руку, обернулся и посмотрел на меня с самым искренним недоумением.

— А ты кто?

Тьфу ты… Я вспомнил, как росомаха пальцем у виска крутил, и, кажется, сейчас понял, что он имел ввиду. Маразм у деда. Самый настоящий маразм. И мы вот к этой чуде-юде пришли за помощью…

— Егерь я, — ответил я Лешраку спокойно. — Егор. Мы с тобой минут десять назад познакомились при всем лесе.

— А, — сказал дед. — Ну да. Егерь. Помню.

И зашаркал дальше как ни в чем не бывало.

Доводилось мне видеть похожее в деревне у соседской бабки на девяносто третьем году. Она внуков путала и здоровалась с ними по два раза на дню, а имена всех своих коз помнила наперечет, до последней.

Вот и тут, судя по всему, что-то похожее было.

— Помогу я вам, — сказал Лешрак через десяток шагов. — Слово дал, назад не возьму. Только помощь эта многого будет стоить.

Ага. Вот оно.

Когда говорят «помогу», а потом делают паузу, самое время спросить о цене, пока цену не назначили за твоей спиной.

— Чего именно будет стоить? — спросил я прямо. — Ты со зверей уже плату взял в качестве клятвы. С меня чего возьмешь?

— С тебя ничего.

Я аж брови приподнял. Ну глупость же какая-то. Если уж со зверей потребовал настоящую клятву вместо пустого «обещаем, батюшка Леший», то с меня и подавно должен был запросить чего-нибудь дельного.

— Так не бывает, — ответил я.

— Бывает, — дед снова остановился и постучал посохом о наст. — Я не сказал, что цену платить тебе, егерь. Я сказал, что стоить это будет многого. Слова разные.

Мне это не понравилось совершенно. Есть в таких оборотах что-то от районного снабженца, который обещает выписать тебе доски, а потом выясняется, что доски идут в счет чего-то, о чем ты и слыхом не слыхивал.

— Ну так объясни толком, Лешрак, — я нарочно назвал его по имени, чтобы дед понял, что разговор пошел серьезный. — Не люблю я эти полунамеки и недомолвки. Вот эту всю тень на плетень, как ты любишь.

— Не твоего ума дело. Покуда.

Ох и вредный же старикашка. Неужели и я таким был в старом теле, а? Ну жуть же полнейшая, зануда занудой. Это меня что, Наира именно таким видит?

— Отец, — я остановился и уперся кулаками в бока. — Я не мальчонка, чтобы меня втемную водить. Если я в это дело лезу и людей… зверей веду, я должен знать, чем оно кончится.

— Клятва-клятвой, егерь, да только знаю я зверей. Они год-два максимум продержаться, а дальше все по накатанной пойдет. Ты уж пригляди за ними, — он посмотрел на меня искоса, а затем добавил: — это я тебя как старик старика прошу, — и подмигнул мне.

По крайней мере мне показалось, что подмигнул.

Что это значит? Старик старика? Он… он что, знает кто я такой? Но… но как? Откуда? Нет, быть такого не может, он просто полоумный старый лесной дух, который забывает с кем говорил десять минут назад. Точно, что снова меня перепутал с каким-нибудь мухомором или боровиком.

Мы пошли дальше. Хруст сугробов под моими ботинками звучал грубо и неуместно, а дед ступал совсем беззвучно, только посох тихо чмокал, входя в снег.

— Ты про наш народ слыхал что? — спросил он вдруг.

— Слыхал. Сказывали, что лес берегли. Дозорными были, вроде меня.

— Вроде тебя, — дед издал сухой звук, в котором я с трудом опознал смешок. — Ну, пускай вроде. Берегли, верно. Следили, чтобы всякой твари было по ее месту, а не по ее хотению. Чтобы охотник брал столько, сколько прокормиться надобно, и ни зверя сверх того. Кто брал сверх, с того мы дань спрашивали. Кто дани не давал, тот из лесу не выходил.

Голос у него при этом был тот же дребезжащий, каким у меня во дворе бабки на скамейке обсуждали цены на гречку.

— Норму, значит, держали, — я усмехнулся в поднятый воротник. — У нас это лицензией называлось. Бумажка с печатью, две косули в сезон, и попробуй возьми третью.

— И что, помогало? — осведомился старый.

— Да как сказать… — задумался я. — Тем, кто и сам меру знал, помогало. Остальные брали третью и четвертую, а бумажку выправляли заранее, у кого надо, — я пожал плечами. — Дань ваша, пожалуй, честнее выходила. С нее хоть лесу что-то перепадало. Еще слыхал, что коли являлись вы кому на глаза, то тому, считай, было несдобровать. Строго у вас было.

— Просто у нас было, — ответил леший. — Строгость от сложности заводится, а у нас все просто. Лес живой, ему мера нужна. Мы меру и держали. А если уж и выходили на глаза, то только тем, кто совсем меры не соблюдал. Таким надобно было место указать. А потом мера завелась сама, помимо нас.

Он мотнул шляпкой в ту сторону, где за много сотен верст отсюда стояли города.

— Пришли ваши. Машины, дороги, железо. Стали лес валить сразу целыми полосами, и топор им для того больше не надобен. Стали зверя бить для забавы да для торга, а брюхо тут вовсе ни при чем. Мы поначалу пугали. Ох как пугали, егерь, знатно. Кого с тропы уводили, кого до седых волос доводили за одну ночь.

— А толку от того? — спросил я, хотя ответ был очевиден по нынешнему результату.

— Никакого, — покивал Леший. — Пугать можно одного, ну десяток. А их приходило по сотне и по тысяче. Всех не перепугаешь.

Странное дело. Ждал я от этого разговора угроз, пророчеств, тумана в три слоя. А выходило, что старик мне рассказывает ровно ту же историю, которую в прежней жизни рассказывал мой наставник, дед Тимофей, что в свое время лесничим был, царствие ему небесное. Про то, как пришли лесовозы и как кончилась старая тайга. Только у Тимофея срок был тридцать лет, а у этого не пойми сколько сотен.

— А сорок лет назад что было? — спросил я.

Дед остановился так резко, что я едва не наступил ему на пятки.

Он стоял, опершись на посох обеими веточками-руками, и смотрел мимо меня куда-то между стволами. Молчал долго.

— Сорок лет назад ушла магия, — сказал он наконец. — В один день. Утром была, к вечеру не стало.

Интересно выходило. Как так могло получиться, что магия исчезла, считай, по щелчку выключателя? Это ж не мешок картошки, который можно вынести за раз и никому ничего не сказать. Это что-то природное, вроде электричества или магнитных полюсов. Оно откуда-то берется и куда-то девается, но, чтобы вся разом и меньше чем за сутки…

— И тогда мы стали осыпаться, — вздохнул Леший, затем поднял руку и поднес ее к своему боку, к той прорехе в плетении, где я еще у шалаша разглядел торчащие наружу высохшие корешки. — Мы из леса сделаны и лесом держимся. Магия нам вроде как тебе кровь. Пока течет — ходишь. Как вытекла, так и лег. Кто послабее был, те в первую же зиму рассыпались. Кто помоложе, те подольше протянули, года три-четыре. А потом и они. Стоял такой поутру, а к полудню на его месте куча хвороста, и никто уж не разберет, где хворост, а где брат твой.

Меня продрало морозом сильнее, чем от здешнего вечера. Я представил себе лес, полный вот таких стариков, тихо и молча превращающихся в валежник, и мне стало как-то не по себе. А ведь я, поди, по их останкам все это время и хожу. И камин ими же топлю.

Вроде дрова, а вроде…

Дед снова тронулся с места, и я заметил, как от его локтя отделилась тонкая веточка и упала в снег. Просто отвалилась, как отваливается сухой сучок от старой яблони, и все.

Я нагнулся и поднял ее. Легкая, серая, ломкая, а на изломе виднелась зеленоватая крошка, вроде мха.

— Отец. Обронил.

Лешрак обернулся, глянул на мою ладонь и махнул посохом.

— Брось. Их у меня за сорок лет столько выпало, что на добрую поленницу хватит.

Я подержал веточку еще секунду, ощущая пальцами, до чего она невесомая, и сунул в карман разгрузки. Что-то мне подсказывало, что кусок такого существа в снегу оставлять не следует. Дед смолчал, но шляпку в мою сторону повернул и держал так, покуда я не застегнул клапан.

— А ты сам как выжил-то? — озадачился я, ведь если его сородичи все, считай, вымерли, то этот что… самый сильный, выходит?

— Присосался, — сказал он. — Ушел в самую глушь, где корни старые и глубокие, где лес еще помнит, как оно было. Там своя сила осталась, тоненькая, вроде родничка. Вот я на ней и сижу сорок лет. Она меня держит, а я ее не отпускаю. Оттого и вид у меня, сам видишь, не царский. — Он оглядел свои прутики. — Раньше-то я тебе на две головы выше был. И череп носил медвежий, как положено. А нынче что осталось, то и ношу.

Он тронул пальцем-веточкой красную шляпку у себя на макушке, и вышло это до того по-стариковски, что у меня в груди неприятно потянуло.

— Сорок лет, — повторил я. — И все это время ты в дебрях сидел?

— Сидел.

— А как же так-то? А лес?

— А что «лес»? Лес сам по себе, — дед пожал плечами, вернее, тем местом, где у него плечи полагались. — Не берег я его, егерь, чего уж там. Врать не стану. Мне бы себя удержать, куда мне лес. Сидел да думал.

— Сорок лет? Не надоело? О чем можно столько времени думать?

— Надоесть могло, да только вопрос-то важный. Все никак в толк я взять не мог, куда она делась, магия наша, — он снова зашаркал вперед. — Слушал корни, слушал воду, слушал, что земля шепчет. Оно ведь, егерь, не бывает так, чтоб вода из ведра ушла, да дырки не осталось. Значит, дырка должна быть. И кабы я ее нашел, то не стоял бы сейчас тут с тобой. Совсем другим бы делом занимался.

Мы прошли еще немного молча. Синева между стволами загустела, и я начал жалеть, что не прихватил фонарь. Хотя какой там фонарь. Утром я вообще не рассчитывал, что дело кончится ночевкой в чужой чаще.

— И вот что тебе скажу напоследок, — вдруг обронил дед. — Не я один по этому лесу хожу с таким вопросом.

Я насторожился.

— Что ты имеешь в виду? Есть еще лешие?

Вот на это я бы очень рассчитывал. Если такие пускай и старички, но крепкие лесные колдуны из последних сил нам подсобят, то мы уж точно рогатую скотину уложим.

— Нет более леших, — повторил он угрюмо. — Ходит тут и еще кое-кто. Давно ходит, потихоньку. Все щупает, все вынюхивает. И, — дед хмыкнул, — куда как усерднее меня старается, потому как молодой еще и надежды не растерял.

Я едва глаза не закатил. Ну нельзя ж так постоянно разговаривать. Сказал «а», так договаривай и «б». А то тут чуть-чуть расскажет, там чуть-чуть утаит, и в итоге ни черта не ясно.

А уж тем более если тут кто-то, окромя канцелярских ученых, рыскал насчет магии, то мне и подавно знать надо. Выходит, браконьеры с рейнджерами были у нас далеко не единственными гостями.

— Придет время, поймешь, — добавил Лешрак.

— Далась тебе эта присказка, — буркнул я недовольно.

Дед не ответил.

— Ладно, — сказал я, махнув рукой. — Давай о деле. Что от меня требуется?

Вот тут дед оживился. Он приостановился, обернулся и постучал посохом по земле.

— Слушай внимательно, егерь, потому как повторять не стану. Силы у меня нынче не те, сам видишь. В том виде, в каком я перед тобой стою, я твоему рогатому дикарю только шляпку под лапы подставлю. Мне подняться надобно. Набраться. Для того я ритуалы стану проводить, в самой глуши, где корни старые.

Ну наконец-то. Подошли к сути и конкретике. Хоть тут туману нагонять не стал.

— Сколько времени надо? — уточнил я.

— Три дня. И три ночи.

— Ну так и колдуй себе. От меня-то что надо? Рядом стоять и свечку держать? Кровь невинной курицы?

— От тебя тишина нужна, — дед ткнул посохом мне под ноги. — Иди на свою землю, к своей дыре, и три дня чтобы ни одна тварь из нее за твой рубеж не вышла. Ни одна, слышишь? Ни большая, ни малая.

Я нахмурился.

— Отец, ты пойми, я по этой дыре не начальник. Оттуда лезет, когда ей вздумается. Иногда неделю тихо, а иногда за ночь три волны.

— Это уже твоя забота, — дед даже шляпкой не повел.

Замечательно. Прекраснее некуда.

— Допустим, у меня не вышло. И что тогда?

— Тогда всему ритуалу конец. Покуда тварь на твоей земле сидит, лес ее в свой счет не берет. А ежели одна такая у меня под корнями пройдет, то все насмарку. Начинать сызнова, а на сызнова у меня сил уже не хватит. И тогда, егерь, идите вы с реликтами на дикаря сами, а я погляжу издаля, чем оно кончится.

Три дня. Семьдесят два часа, за которые из Разлома не должно вылезти ровным счетом ничего.

Я прикинул расклад, и от этого расклада мне захотелось сесть прямо в снег, положить ладони на лицо и оттянуть его себе до самого подбородка.

Я потер ладонью шею под затылком и посмотрел в темнеющее небо.

Ну а куда деваться-то, Егор Палыч? Есть у тебя другие способы рогатого одолеть? В котелке пока ничего дельного не сварилось, так что руки в ноги и за дело.

— Сделаю все, что в моих силах, — ответил я Лешраку. — Врать не буду. Не обещаю, что ни одна тварь не выйдет, потому что я не всемогущ. Будем надеяться, что три дня простоим тихо. А если не повезет, то чего уж там, костьми лягу, но не пропущу. Уж больно нам твоя помощь нужна.

Дед смотрел на меня снизу вверх довольно долго.

— Вот это ты хорошо сказал, — прокряхтел он. — «Лягу, но не пропущу». Старые слова. Такими просто так не разбрасывались. Я таких лет двести не слыхал.

— Слова как слова.

— Э, нет.

Он поднял посох и постучал им по снегу возле моего ботинка. Снег под ударом дрогнул, и мне в подошву толкнуло что-то глухое, идущее из глубины, куда мороз не достает.

— Лес их запомнил.

От этого «лес запомнил» у меня кожа мурашками слегка покрылась, и я вдруг очень ясно понял, что только что при свидетелях подписал бумагу, которую отменить уже нельзя.

Он повернулся и зашаркал в сторону от тропы, к трем сросшимся елям.

— Ступай, егерь. И слушай корни.

— Да как я их слушать-то буду? — крикнул я вслед. — К земле припадать, что ли? У меня ж ухо самое обыкновенное!

— Услышишь, — донеслось из синевы.

Я стоял и провожал его взглядом. Маленькая сгорбленная фигурка в мухоморной шляпке доковыляла до крайней ели, обошла ствол по дуге и скрылась за ним.

И с другой стороны уже не показалась.

Только шаги остались. Мягкое шарканье и тихое чмоканье посоха в снегу, будто дед все так же идет себе своей дорогой. Звук отдалялся, делался тише, тише, а потом растворился в вечерней тишине совсем.

Я постоял еще немного, глядя на пустой снег между стволами, где не осталось ни единого следа.

Так. Ладно.

А теперь, Егор Дмитриевич, будь любезен, объясни-ка сам себе, как ты собираешься отсюда выбираться. Сюда тебя вез медведь, вез часа полтора, в обход Каменных Падей, через такой бурелом, где ни просеки, ни приметы. Медведь испарился. Солнце село. Фонаря нет. Компас в бункере, потому что кто ж его берет на медвежий горб. До рубежа по прямой верст десять, а по здешним завалам все пятнадцать, и это если я верно взял направление, в чем я лично сильно сомневаюсь.

Я вздохнул, поправил ремень автомата и развернулся, чтобы идти обратно тем путем, каким пришел.

Развернулся и встал.

В десяти шагах передо мной, за реденьким сосняком, лежал ровный расчищенный склон. Внизу тускло светилось панорамное окно смотровой. Над бетонным козырьком горела дежурная лампа под жестяным колпаком, и в ее свете кружилась редкая снежная пыль. Слева поднималась мачта с антеннами. От двери шлюза к дровяному навесу тянулась протоптанная моими же ботинками тропа.

— Чудь какая-то, — сглотнул я.

Я обернулся назад.

Позади стоял обыкновенный сосняк, который я обходил дозором каждый день.

Ни исполинских елей, ни бурелома, ни тумана. Ничего.