Захару Григорьевичу Шишкину[624] было поручено 13-е звено, Снецкая (называвшаяся также от речки Уляжки – Уляжской) засека, простиравшаяся от Орловых ворот тульской Заупской засеки вдоль на 20 верст, поперек на 20 сажен до Снецких ворот, – включая их. З. Шишкин явился к Снецким воротам 11 апреля и приступил к дозору с детьми боярскими, засечным сторожем и сторонними людьми. «А голова, – жаловался Шишкин в своей отписке в Разряд, – на той Уляжской засеки у четверых ворот один, Платон Владычкин, и явяся он ко мне, х. т., и от меня от Снецких ворот съехол». Шишкин писал, что от Снецких ворот до тульской Заупской засеки крепостей никаких нет, но зато по всей засеке лес.
«А к Тульской засеке, – продолжал Шишкин, – пришла поляна от речки Мощочки до речки Передели на полторы версты, промеж леснова валу и вотчинной земли боярина Бориса Михайловича Салтыкова».
На эту засеку должны были явиться с Белевских посада и уезда 109 чел. с 22 лош. да с Одоевских посада и уезда 350 чел. с 70 лош. с упряжью и телегами. По 19 апреля к Шишкину явились только 85 деловцов с 15 лош. из Одоева, причем одоевский воевода Ф. Павлов писал ему, что остальных деловцов в Одоеве взять не с кого. Шишкин выражал тревогу, что с этими деловцами ему не справиться с задачей. С помощью присланных деловцов он начал валить завал и ставить башню, доставляя лес на башню, на острог и ворота из поместий и вотчин, расположенных на 2 версты от засеки с русскую сторону и на 4 версты с польскую. С 16 по 19 апреля срубили 10 венцов башни и завалили завал на 1½ верстах.
Шишкин указывал на то, что при царе Федоре эту засеку делали людьми сел и деревень Лихвинского уезда, отстоящих от засеки на 2–4 версты в обе стороны, русскую и польскую, теперь приписанных к Слободецкой засеке, которая находится от них верст за 50. Между этими селами были села Рождества Пречистыя Богородицы Настасова монастыря; келарь этого монастыря принес Шишкину челобитье, в котором власти, ссылаясь на прежнее пожалование, указывали, что даточных и подымовных людей для всякой государевой поделки им велено посылать в Одоев, а не в Лихвин. Между тем с лихвинской Слободецкой засеки к ним приезжал воевода Кармышев, взявший с монастырских вотчин 25 чел. деловцов и объявивший, что «впредь де ему имать з дву человек человека». «Да тех же, г., – продолжали власти в своем челобитье, – монастырских крестьянишек емлют в Лихвин воеводы к городовому и к острожному делу и на вести и на смену казаков с пищальми и с рогатинами человек по 20 и больши, а Слободецкая, г., засека от монастыря верст с 50 за рекою за Упою, и многие малые грязные речки пришли, а Одоев, г., от монастыря только с полверсты, а засека Снецкая версты с четыре и в версте. И лихвинские, г., городовые и засечной воевода, жаловались власти, той твоей г. грамоты не слушеют, крестьянишок бедных ростощили розно». Монастырские крестьяне к тому же сильно пострадали от пожара. Шишкин тоже потребовал с них «з дыму по человеку»[625].
Из Разряда отвечали на отписку Шишкина обычными напоминаниями о раденье и поспешенье и сделали распоряжение относительно скорейшей высылки деловцов иа Снецкую засеку, но, кажется, распределения их между засечными звеньями не изменили[626].
Дальнейшая высылка деловцов тоже шла туго. 24 апреля из Белева были присланы 79 чел. и 16 лош. Да 28 апреля и 4 мая из Одоева 8 чел., так что у Шишкина всего собралось 172 чел. и 32 лош., а в недосылке было 287 чел. и 59 лош.[627]
К половине мая Шишкин сделал завал на 17 верстах, оставив недосеченными только 3 версты, валя завал по тому месту, «где бывал старый завал». «А лес по засеке, – писал Шишкин, – середней, а инде мелок. А где лес мелок и редок, и туто я сек по двадцати по пяти сажен и болши. А захватывал старово лесу, чтобы засека была крепка». Посреди засечной дороги он поставил острожек 50 сажен в окружности, а в острожке башню дубовую с боями, выкопал ров вокруг острога и провел от башни два ряда надолоб. Укрепленные ворота были поставлены и с польской и с русской стороны. К ним Шишкин вел от острога тоже надолобы. «А подле тех ворот, писал воевода, ставлю другой острожек для воды, потому што пришло промеж тех острожков болота, а тута почел колодез делать. А окроме тово, инде воды нет около засеки, озер, и болот, и ржавцов, и всяких топких мест нет, а толка на засеке на речке Мошонке, где бывал завал лесной, и тот завал выжжен вдоль на полверсты, а поперег на сто сажен». Осматривавший засеку кн. И. А. Голицын приказал З. Шишкину вдоль выжженного завала повалить новый завал с русской стороны, оставляя «огорелой завал» с польской стороны. Шишкин полагал, что с этой работой он справится недели в три. Одновременно он приступил и к переписи подымовного ополчения[628]. Черкасский слал со своей стороны Шишкину обычные напоминания о раденье и поспешенье, сообщая, что им приняты меры к скорейшей высылке деловцов на Снецкую засеку, и давал наставления к устройству завала и острога. В виде предостережения Черкасский прибавлял: «слух носится, что иных засек воеводы посулы емлют, и мы, про то сыскав, тем учиним наказанье»[629].
«Слух» этот не был лишен основания и по отношению к самому Шишкину. 10 мая из Одоева ездил дозирать Снецкую засеку кн. Голицын. При его проезде посошные люди, работавшие у З. Шишкина, Ивашко Пронин с товарыщи, сто человек, били челом на Захарьева сына Ивана да на Захарьева человека Ромашка Титова «в продажах и налогах и в посулех». Голицын допросил Ивана Шишкина и Ромашку и послал их расспросные речи на Тулу.
«А не сыскивал я, – прибавлял Голицын, – тех дел и засечных порух потому, что мая в 13 день по государеву указу и по твоей отписке тех засек мне ведать не велено, а велено ту Сняцкую засеку ведать боярину и воеводе Ивану Петровичу Шереметеву».
«Великая налога и продажа» от Ивана Шишкина и Ромашки были следствием того, что челобитчики не пожелали заплатать им по алтыну с человека. «А которые де посошные люди преж сево на засеке делали, – жаловались деловцы, – и они з засеки посошных людей спускали и толстова деревья в вал сечь не велели, а давали де от тово Захарьеву сыну Шишкина и человеку ево Рамашку по алтыну с человека, а збирал те деньги на Захарьева сына Шишкина одоевец сын боярской Яков Гололобов, и они де их з дела от засеки спущали и легость им чинили. А ныне де к ним к посошным людем приставил пристава одоевца сына боярскова Якова Гололобова, и тот де сын боярской заставливает их сечь толстова деревья и покою им не дает ни в день ни в ночь, велит работать безпрестанно». На допросе у Голицына Я. Гололобов показал, что «он посошным людем такие речи про алтыны говорил по веленью Захарьева сына Шишкина Ивана, а преж де сево Захарьев сын Шишкина и человек ево Ромашка с посошных людей по алтыну имал и им лгочивал, а по веленью ль отца своево или собою – тово он не ведает». «А Захарьев сын Иван, – продолжала отписка Голицына, – к государю (п. т.) вину свою принес, а в роспросе сказал: по алтыну он с посошных людей з десети человек взял, а с чьих крестьян и с ково имянем взял, и он тово не упомнить, а отец де ево Захарей про то не ведает, а что де человек отца ево Ромашко Титов с посошных людей имал, и то де скажет человек ево Ромашко». Ромашко заперся: сам он денег с посошных людей не брал, а о том, брали ли Шишкины, Захарий и Иван, не знает, «в том он шлетца на всех посошных людей, которые были на засеке». Ивана Шишкина и Ромашку Голицын дал на статную поруку, но в дело вмешиваться не стал вследствие указа о подчинении Снецкой засеки Шереметеву[630].
Голицын работами на звене Шишкина остался недоволен и отписал Черкасскому: «он Захарей болен и дряхл, з государево засечное дело ево Захарья ныне за болезнью не стало, не токмо в приход воинских людей. А сказал нам, что он, Захарей, болен и дряхл от ран»[631]. Соответствующее уведомление Голицыным было отправлено и в Разряд[632]. Из Разряда отвечали разрешением заменить Шишкина «дворянином добрым» и указывали, чтобы Голицын впредь обращался с запросами на Тулу к Черкасскому[633].
Между тем Шишкин продолжал устраивать свою засеку при помощи подходивших к нему деловцов. 23 мая к нему из Белева подошли 5 чел. с 1 лош. да 3 мая 17 чел. с 4 лош. с вотчин Свинского монастыря. Шишкин жаловался на Тулу, что у него нет головы и сторожей, так как сторожа от него сбежали и стеречь засеку некому. Сбежал от Шишкина и дьячок Пронка Сычев, присланный к нему из Одоева, – тогда некому стало и писать. Не было у Шишкина и бумаги: «дано мне, писал воевода, с Москвы три дести, и та изошла, а здеся бумаги не добудешь». Перепись подымовных людей к засеке Шишкин продолжал. На Туле положили такую резолюцию: «Отписать к нему: то он учинил добро, что засечным делом поспешил, а вперед бы нетчиком велел делать в прибавку вал в шприцу столько ж дней, сколько довелось делать тем, которые не бегали. Бумаги послать десть, а о нетчикех и о сторожах и о дьячке к воеводам писать о высылке с пристрастием»[634].
Шишкин жалуется на недостаток деловцов и в половине июня: 12 июня от него сбежали и деловцы Свинского монастыря. Указывает он по-прежнему и на отсутствие у него голов и сторожей, которым можно было бы поручить охрану засеки. На Туле наконец приняли во внимание эти жалобы, – на отписке Шишкина помечено: «Распросить гонца про засечново голову и сторожей»[635]. Одновременно Шишкин доносил Черкасскому, что Голицын отказал ему в наряде для его засечного звена. Голицын будто бы сказал ему: «Которые засеки мне велена ведать, и я на те засеки наряд послал(?), а к тебе де к Сняцким воротам у меня наряду нет»[636].
Только 15 июля, на основании выше приведенного донесения кн. Голицына Разряду, кн. Черкасский с товарищи распорядился сменить З. Шишкина кн. Петром Романовичем Барятинским, который должен был следовать наказу и указным грамотам, полученным З. Шишкиным. Вместе с тем на случай нападения крымцев это засечное звено было подчинено И. П. Шереметеву, штаб которого находился в Крапивне[637]. Одновременно с приказанием кн. П. Барятинскому сменить Шишкина было послано уведомление об этом и И. П. Шереметеву[638]. Кн. П. Барятинский явился на Снецкую засеку и сменил З. Шишкина 18 июля. О деятельности его на засеке сведений нет.