Он встречает меня на вокзале в Олбани, и это чудеснейшее возвращение домой. Я даже сама не верю тому, как мне радостно его видеть, насколько все кажется обновленным. Он, как ни странно, выглядит очень бодрым и здоровым – я не помню его таким уже несколько лет. «Возможно, все дело в кострах», – шепчу я, хихикая, когда ранним утром мы лежим вместе в постели. Он водит по мне руками – по шее, по груди, касается той точки в самом центре и любит меня до тех пор, пока у меня не начинают болеть бедра.

– Я и забыла, как хорошо мне здесь бывает, – тихонько говорю я.

Он притягивает меня к себе и жадно целует в губы.

– Не забывай, – говорит он. – Никогда не забывай. Обещай, что не забудешь.

Мы проводим день под открытым небом. Озеро поблескивает, трава яркая и сочная, воздух пронизан запахом дикого винограда – и посреди всего этого Стиглиц, упрямый, стареющий, великолепный. Между нами снова то блаженство, что было когда-то, и в то же время все это опять совершенно новое.

Спустя какое-то время я раскладываю на полу все свои новые работы. Это хорошо. По-настоящему хорошо. Я зову его взглянуть, он приходит и садится в кресло, перегибается через подлокотник, на рубашке не хватает пуговицы, вокруг головы – нимб седых волос, темные глаза проницательно вглядываются в то, что я создала.

– Такие прекрасные, правда, Стиглиц?

Он кивает с улыбкой. Он счастлив.

– Ты видишь, – мягко произношу я, – как важно мне было туда поехать?

Чарльз Кольер перегоняет мой «Форд» через всю страну и доставляет к нам на озеро.

– «Привет», – говорю я церемонно, обращаясь к машине, – разреши представить тебе Альфреда. Альфред, познакомься, это «Привет».

Он фотографирует меня с автомобилем, дурашливые изображения рук, руля, темного обветренного лица, застенчивого взгляда через плечо в камеру.

– Совсем как раньше, – говорит он потом, прижимая меня к себе. – Я так люблю тебя фотографировать, с тобой никто не сравнится.

В ту осень, осень 1929 года, приходят новости с биржевого рынка. Стиглиц долго сидит над ними. Отразится ли это на продаже картин и фотографий? Конечно, это отразится на всем. Но мы все равно, как планировали, в декабре откроем новую галерею. Она будет называться «Американское место». Молодежь – Стренд, Бек и еще несколько человек – вовсю трудится над ней в городе. Они посвящают этому столько сил, что уже собрали более десяти тысяч долларов пожертвованиями для финансирования нового пространства.

Мы строим планы на возвращение в «Шелтон». Решено побывать на открытии нового Музея современного искусства. Он не слишком горит желанием. Он смотрит свысока на всех этих почтенных дам – миссис Рокфеллер, миссис Блисс, которые пренебрегли его мнением, когда строили свой новый музей, но во второй выставке участвуют Демут, Марин и я, поэтому он, поворчав, соглашается соблюсти приличия.

В Нью-Йорке очереди за хлебом тянутся мимо бесплатных столовых и заворачивают на соседние улицы. Гуляя по городу, я прохожу мимо сгорбленных силуэтов, укрывшихся одеялами, мужчин в натянутых на покрасневшие уши шапках, матерей, прижимающих к себе детей в рваных пальтишках.

Я обедаю у сестры Аниты в ее квартире на Пятой авеню. Входит ее дочь Куки – ей уже почти двенадцать, она унаследовала стройное изящество матери. Куки ест с нами вместе, а потом набивает карман виноградом и убегает играть. Анита говорит, что хотела бы купить еще несколько моих картин. Ее муж, Роберт Янг, которого теперь называют «отважным юношей с Уолл-стрит», во время краха нажил небольшое состояние, играя на понижение.

В «Американском месте», помимо главных залов, есть кабинет, который Стиглиц называет «сокровищницей», и небольшая кладовка, которую он переоборудует в фотолабораторию. Для потолка я выбрала белую краску, для стен – глянцевый серый. Это очень аскетичное пространство, свободное и современное. Двери из матового стекла. Он составляет тисненую карточку цвета слоновой кости, на которой простым черным шрифтом перечисляется все, чем «Место» не является:

Никаких официальных рецензий в прессе.

Никаких коктейльных вечеринок.

Никаких особых приглашений.

Никакой рекламы.

Никаких фондов и общественных организаций.

Никаких –измов.

Никаких теорий.

Никаких игр.

Никаких вопросов к тем, кто приходит.

Ничего на стенах, кроме того, что вы там видите.

Двери «Американского места» всегда открыты для всех.

«Очень по-стиглицевски», – говорю я с улыбкой, когда он показывает мне окончательный вариант – свою хитроумную шпильку в адрес Музея современного искусства и шумихи вокруг их недавней выставки, которая включала в себя мои работы маслом и шесть картин Марина. Его задетую гордость немного тешит то, что они решили все-таки выставить двух из его художников, но при этом он взбешен тем, что остальных четверых они так и не пригласили. Он всегда проклинал такие поступки, в его представлении они были свидетельством недальновидной политики фондов и решениями, которые принимают безликие богатые попечители.

Сразу после Нового года я узнаю о смерти своего брата Алексиуса. После войны его сердце и легкие были в плохом состоянии, и вот он подхватил грипп и не смог с ним справиться. Жена Бетти осталась с младенцем на руках и к тому же беременная. Я включаю в свою февральскую выставку в «Месте» его абстрактный портрет, который написала три года назад. Рядом с портретом по стенам плывут другие картины – изображения церкви Ранчос де Таос, деревянные кресты, «Нью-йоркская ночь» и «Дерево Лоуренса» – та сосна на ранчо «Кайова», под которой я лежала по ночам, вглядываясь в головокружительный вихрь ветвей и сине-черное падающее небо. Единственное изображение озера Джордж – портрет фермерского дома, который я сделала прошлой осенью. Закрытая плоская белая дверь. Пространство окна цвета морской зелени. В сравнении с остальными этот холст выглядит удивительно двухмерным. Я сомневаюсь, стоит ли включать его в показ, но решаю все-таки включить.

Стиглиц беспокоится из-за продаж. Говорит, что мое новое творчество слишком дерзкое, а мир с тех пор, как обвалился рынок, чересчур тревожен.

– Это ты чересчур тревожен, милый, – говорю я.

Когда я смотрю на картины, я ничего дерзкого в них не вижу. Вижу лишь гладкую и неприступную красоту, в которую мне не терпится поскорее снова окунуться.

Дороти Норман по-прежнему в галерее, занимается административными делами, ведет финансовый учет. Он замечает, как хороша она в сборе пожертвований, как мастерски добывает деньги буквально из ниоткуда, но вроде бы он больше на ней не зациклен. Дома ее почти не упоминает. Что бы там ни происходило между ними, видимо, все в прошлом. Ее присутствие в нашей жизни остыло, отошло на второй план. И в моей живописи снова появилась жизнь.

Кливлендский художественный музей покупает мою картину с белым цветком из Нью-Мексико за четыре тысячи долларов. «Ты представляешь! Так много денег за какой-то там цветок». Эти деньги даже кажутся мне несправедливыми сейчас, когда остальные в таком тяжелом положении. Доув не может наскрести двадцать два доллара, которые занимал у Стиглица. Он потерял свой единственный источник дохода – иллюстрации для журнала, и у него нет денег даже на еду, не говоря уж о красках. Они с женой в отчаянии. Однажды я наблюдаю за тем, как он макает палец в чернильницу на столе у Стиглица, чтобы замазать потертость на пальто. Потом он втирает туда пепел от сигареты.

– Это у тебя ретушь? – спрашиваю я.

– А что еще остается, – отвечает он с мрачной улыбкой.

В марте я соглашаюсь принять участие в публичной дискуссии в баре отеля Breevort в Гринвич-Виллидж вместе с редактором журнала New Masses Майклом Голдом. Это самоуверенный многословный человек, который немедленно принимается отчитывать меня за то, что я в своем творчестве не занимаю более четкой политической позиции. Что, в отличие от других художников, которые стали делать это гораздо чаще, не изображаю в красках жизнь рабочего класса, притесняемого и угнетаемого. Разве не в этом состоит задача искусства?

Он продолжает кипятиться, а я спокойно изучаю его – хотя и чувствую, как к щекам подкатывает жар, и молюсь, чтобы свет в баре был достаточно слабый и красные щеки меня не выдали. Я думаю о женщине, которую видела несколько недель назад на улице: худенький мальчик в лохмотьях висел на ней, и она протягивала вперед его ладошку. Я пришла в ярость из-за того, что она вот так его использовала, из-за того, что на самом деле она выпрашивала милостыню для себя, но все равно вложила в его ладошку три монеты, и его пальчики схватили их, как зубья ловушки. Я вспоминаю об этом и сижу, слушая Голда, пока не наступает моя очередь говорить.

И тогда я холодно замечаю, что искусство – это в принципе личная борьба и что женщины как класс в принципе угнетаемы. Я работаю для того, чтобы освободить себя от мужского влияния и сказать что-то, что было бы исключительно моим. Мой успех в художественном мире, если воспользоваться словом, которым стали уж слишком бездумно разбрасываться, – это победа каждой женщины. Произнося эти слова, я мысленно вижу ту женщину. А она бы со мной согласилась? И тут же осознаю, что мне ни при каких обстоятельствах нельзя согласиться на компромисс с этим мужчиной. Я не вправе идти на уступки.

А он все нападает – и уже загнал меня в угол, почти не оставил пространства. С усмешкой заявляет, что приведенный мною аргумент – удобный способ избегать темы экономического неравенства. При этом у него такое выражение лица, что у меня перехватывает дыхание: уверенности и презрения столько, как будто он не человек, а карикатура. Я сама изумлена тем, что мне удается сохранять ровный тон голоса, когда я отвечаю ему, что если наш разговор сведется к одному лишь экономическому угнетению, это опровергнет саму проблему человека, которая лежит в корне дискуссии. И что проблема человека – это и проблема каждой женщины тоже. Вот в чем истинная суть, точь-в-точь как в картине истинная суть – ее форма и цвет, и это гораздо глубже и существеннее, чем образ, который передает картина.

Пишет Мэйбл и приглашает меня опять приехать в Таос. Я хочу поехать, но не могу решиться. Здесь со Стиглицем все так приятно и хорошо. Работая, я оставляю письмо с приглашением развернутым на столе рядом с собой и, когда вечером он возвращается домой, говорю ему, что поеду. Он говорит, что понимает это так же ясно, как и я сама: поездка – это то, что мне нужно.

– Возможно, мне надо ездить туда каждый год, – говорю я, – чтобы подзаряжаться.

Итак, решение принято: я поеду в июне.

Сначала я еду на озеро, одна, – сажать овощи и открывать дом. Я выметаю из него зиму – паутину, скопившуюся затхлость и неподвижность.

Однажды, проходя мимо домиков-кладовок над родниками, я вижу прямо рядом с тропинкой поляну аризем.

Я делаю шесть картин с изображениями этих цветов, исчерченных темными полосами точно венами. Один лепесток, колпаком нависающий над прямой фаллической тычинкой, и любопытная кипучая внутренняя жизнь: посередине, в листьях, устроено что-то вроде алтаря. Я работаю над серией, холст за холстом, края меняются, зеленые уголки становятся голубыми, листья превращаются в небо, пока от всего не остается один лишь пестик.

– Это тебе, – говорю я, когда он приезжает из города и впервые видит ариземы.

У него много дел в «Месте»: надо проследить за каждой мелочью, чтобы завершение сезона прошло успешно. Каждые выходные он приезжает ко мне на озеро. Заходит в дом и оглядывается в поисках чего-то нового, что я написала.

– Как жаль, что я не могу остаться, – говорит он печально. – Пока разберу последнюю выставку и все упакую, ты уже приготовишься к отъезду.

Однажды ясным вечером мы идем на прогулку. Он держит меня за руку.

– Вот она, – говорит он. – Наша звезда. Самая яркая и сильная над дорогой, ведущей к пастбищу, просто висит там в небе и без устали сияет, обжигающая, будто юный белый цветок.

Ночью мы лежим в постели вместе, наши пальцы переплетены. Он спит, а я вспоминаю, как он держал меня над собой, сжимая мне ладонями ребра, когда мы впервые были вместе в нашей комнатке размером с обувную коробку. Я любила это и всегда буду любить – то, как он сжимал в ладонях мое лицо, его прикосновение, которое говорило: ты не похожа ни на что, что случалось в мире прежде, и ты – моя.

Я заполняю стены своими новыми картинами. Чтобы они были здесь, когда я уеду, чтобы напоминали ему обо мне.