С Бек Стренд я знакомлюсь только в августе следующего года. Стиглиц приглашает обоих Стрендов той осенью на озеро, но Пол слишком занят и не может приехать. Бек присылает письмо, сообщая об этом, и спрашивает, нельзя ли ей приехать одной.

– Скажи, чтобы приезжала прямо сейчас, – говорю я.

– В доме слишком много народу.

– Она может остановиться в гостинице, которая тут неподалеку. Так будет даже лучше. Я тогда смогу понять, нравится ли она мне, прежде чем она начнет путаться у нас под ногами.

На следующий день после приезда Бек мы зовем ее на озеро – искупаться, прокатиться на лодке вокруг острова и потом – к нам на чай. Она искрится от радости, все время подпрыгивает, оглядывается по сторонам, говорит, как все чудесно, и вздыхает – похоже, она немного влюблена в нас обоих. Рассказывает мне, что, когда они с Полом чуть раньше этим летом гостили у Розенфельда, я повсюду была с ней.

– Как это?

– Ваши картины. Он сказал мне, что весной Альфред наконец позволил ему купить несколько штук. Видимо, счел, что он этого достоин. – Она нерешительно улыбается. – Так вот, у него в доме есть одна комната, которая сплошь одна лишь вы – ваши яблоки, ваша синяя гора, ваша канна. Мы с Полом были так счастливы в этой поездке, ведь он мой самый-самый, понимаете, и это было для нас идеальное время.

Она продолжает без умолку болтать. Я отламываю кусок от булочки, отрезаю кусочек масла. Она недурна: бледная, с длинными руками и ногами, кокетка. Меня она называет своей Джорджинькой. Своей О’Киффски. Она провела здесь всего один день и уже считает, что мы с ней подруги. Делает комплимент моим босоножкам.

– Я купила их, когда мы с сестрой ходили по магазинам в городе.

– Шикарные.

– В них удобно гулять.

Пол прислал ей бумагу и холст.

– Надо и мне попробовать сесть за монберт, – говорит она.

– Ты хотела сказать, за мольберт? – спрашиваю.

Она кивает.

– Вот вроде все есть, только идеи в голову не идут, – говорит она и вдруг озаряется радостью. – Слушай! Мне нужен галстук к моей матросской блузке – как думаешь, у Альфреда не найдется лишнего, чтобы мне одолжить?

В ту ночь в постели я говорю ему, что надо бы пригласить ее опять, чтобы еще раз сходить искупаться.

– Тебе нужно ее пофотографировать, – говорю я.

Он молчит, потом спрашивает:

– Ты не против?

– У меня работа, и к тому же она будет более уступчивой моделью.

И вот на следующий день – несмотря на то, что уже середина сентября, воздух по-прежнему теплый – Бек снова у нас, и мы вдвоем заходим в озеро, обе без одежды.

– Ух, холодрыга! – кричит она, окунувшись. – Давай, О’Киффски!

Вода прозрачная и холодная, я чувствую, как она затекает в меня, обступает со всех сторон, когда я лежу на спине на поверхности у края причала, волосы расплываются по воде. Она рядом со мной, тоже спокойно лежит на воде, вдруг ее ладонь касается моей. У меня закрыты глаза, но тут на лицо падает тень, когда я их открываю, он стоит на причале, заслонив от нас солнце. В руках у него камера, и я вдруг понимаю, что больше не хочу здесь находиться.

Она его тоже заметила и хохочет. Он переводит взгляд на нее. Я выхожу из воды, вытираюсь полотенцем.

– Уже уходишь? – спрашивает он, оглянувшись.

– Мне надо работать.

Я улыбаюсь. Улыбка – разрешение.

Это продолжается день за днем: они резвятся, он фотографирует ее на опушке леса или в воде.

– И все время голышом, – восторженно смеется она, когда я присоединяюсь к ним ближе к вечеру. – Он меня сегодня столько раз сфотографировал – не сосчитаешь!

Слава богу, он при деле, думаю я. Оставляю их и растворяюсь в работе. Я пишу абстракции озера – чувственные складки холмов, отражения, небо. Смеха ради рисую свою лачугу в темных приглушенных тонах. Чтобы подшутить над мужчинами и доказать им, что я не ограничиваюсь одними лишь красными, розовыми и синими оттенками. Я способна сотворить что-нибудь уныло-коричневое ничуть не хуже, чем это делают они.

Однажды через открытую дверь в лачугу до меня доносится ее крик: «Альфред!» В голосе – игривое искрящееся веселье, они где-то неподалеку. Наверное, на лугу. Я прекрасно знаю, что только так он может спасаться от мрачных мыслей, – ему обязательно нужно, чтобы кто-то или что-то его развлекали. Пускай уж лучше она, чем я. Мне надо работать.

Он показывает мне несколько напечатанных фотографий Бек.

– Чудесные! – говорю я, перебирая их на столе, говорю совершенно искренне: они в самом деле чудесные.

– Как ты и предсказывала, – говорит он.

– Что я предсказывала?

– Очень доступная модель.

– Я говорила «уступчивая».

– Я уверен, что она не осознает разницы.

На одном снимке – совершенно потрясающем – голова ее обрезана, виден только край шеи, и половину кадра заполняют груди. Она лежит на мелководье, частично погруженная в воду, влажное тело сверкает в солнечных лучах. Одна рука стискивает грудь, сосок напряжен. Меня пробирает дрожь: как безупречен образ ее тела, как откровенно его желание. Глядя на фотографию, я почти чувствую, как все это было. Как он вошел в воду, закатав штанины, как стоял над ней и давал указания лечь в воду у берега, положить руку под грудь, сначала наставлял ее мягко, потом строже, даже чувствую, как съеживалась ее кожа в ледяной воде, как она выставляла к нему свою грудь, спелую, идеальную грудь, как скользили по ее телу его камера и взгляд.

– Тебе это нравится, – говорит он, и я чувствую его у себя за спиной, его твердость вдавливается в меня, он задирает мне юбку, и я хочу, чтобы так…

Он просовывает руку мне между ног. Я чувствую, как двигаются там его пальцы, как пробираются они сквозь все мои слои. Мое тело открывается ему.

– Тебе этого хочется, – говорит он, прижимая губы к моему уху, обжигая дыханием. – Тебе хочется быть в воде рядом с ней, представлять себе, что бы мы могли с ней сделать, что бы ты хотела с ней сделать?

Я вздрагиваю при этой мысли, он это чувствует. Он мягко смеется – темным смехом, от которого у меня кружится голова.

– Ты такая влажная, – говорит он. – Как бы я хотел видеть тебя там, в холодной воде рядом с ней. Тебе бы понравилось. Понравилось бы прижаться к этому губами.

Я отталкиваю его, но он притягивает меня обратно, его голос – темный шепот, лишенный тела в черноте лачуги. Он расстегивает на мне блузку, вытаскивает наружу одну грудь и кладет под нее мою руку, как лежала ее рука. Я чувствую на себе его зубы, он дергает и легонько посасывает, мой сосок у него во рту твердеет, а рука продолжает двигаться у меня между ног. Я хватаюсь за край стола за спиной.

– Не окуни меня в кислоту, – говорю я, тихо смеясь. Блуждающий луч света цепляется за оправу очков, которые он снимает.

– Тс-с-с, – говорит он.

Из-за двери доносится детский смех, он становится все ближе, потом лепет младенца, голос Элизабет.

– Тс-с-с, – говорит он, пока они проходят мимо.

Голоса удаляются, его рука по-прежнему двигается у меня между ног, движения ускоряются, пальцы пробираются внутрь.

– Я сейчас закричу, – предупреждаю я.

Рука не останавливается.

– Придется тебе научиться кричать беззвучно.

Он заправляет подол юбки мне под пояс, опускается на колени между моих раздвинутых ног, разворачивает к себе лицом и толкает к раковине. Я ставлю ногу на табурет, и он зарывается в меня лицом, я чувствую на себе его рот, все настойчивее, жестче, что-то во мне всколыхивается, натягивается струной. Я хватаюсь за его волосы, вдавливаю его лицо еще глубже в себя, что-то опрокидывается за мной на столе, я едва замечаю, мне нет дела, и в маленькой захламленной черноте лачуги я чувствую, как его рука сжимает мне бедра, губы движутся поверх меня, а пальцы – внутри. И вот свет, который как крик – восхитительный, резкий, он потоком проносится у меня в голове, и я не издаю ни звука, а когда открываю глаза, комната – чернее самой темноты, мое тело – безвольно, растрачено, я совершенно ничего не вижу.

Бек у нас каждый день, обедает и ужинает, позирует, шьет, читает, лежит, пишет письма своему Полу, без устали стучит по клавишам старенькой «Короны», перепечатывает статьи для Стиглица. Штопает его нижнюю рубашку. Вяжет мне пару толстых домашних носков.

– Будут согревать тебе ноги, – говорит она: замечание такое очевидное, что почти абсурдное.

– И я перестану по ночам в постели царапать ногтями ноги Стиглица.

Она смотрит на меня недоверчиво.

– Странно, что он до сих пор тебе не пожаловался, – говорю я весело, в голосе совсем чуть-чуть слышится превосходство. Она начала шить ночную рубашку, совершенно прозрачную штучку.

В тот день она собирает букет георгинов, которые нашла во время прогулки, ставит их в вазу, вручает мне.

– Это чтобы ты нарисовала, – смущенно говорит она.

К сентябрю, когда Пол тоже приезжает к нам, семья Стиглица уже возвращается в город, и мы на озере одни.

– Теперь в доме места сколько угодно, – говорю я Стиглицу. – Предложи им перебраться из «Сосен» сюда.

Пол изменился, он уже не тот мальчик с нежным лицом, который приезжал за мной в Техас. Я его с тех пор не раз видела, но только сейчас осознаю, каким он стал угрюмым, как необычайно тревожно выглядит в своем твидовом пиджаке, вязаном галстуке и с сигаретой в руке – он беспрестанно курит. Пол и Альфред по очереди фотографируют Бек в постели на спальной веранде. А потом Стиглиц жалуется мне, что Стренд снимает все, что вообще-то его: все, что видит, справа, слева, впереди, сзади, озеро, деревья и даже старую коляску.

– Но ведь ты столько пользовался его женой, – замечаю я. – Считай, это честный обмен.

Он бросает на меня быстрый взгляд – вроде собирается ответить, но не отвечает. А я все же чувствую, как в нем потихоньку тлеет зависть к молодости Стренда, его энергии, его всепоглощающему таланту.

«Дарование Стренда чисто и естественно, – говорил он мне всего несколько месяцев назад. – Ему удается не растерять это. Мне же мешает интеллект».

Теперь я вспоминаю эти его слова и чувствую, как напряжение в доме возрастает.

Однажды после ужина мы все вчетвером сидим у огня, и Стиглиц вдруг говорит:

– Послушай, Джорджия, может, ты прочтешь нам вслух ту статью? Которую ты написала для «Манускриптов»?

Я смотрю на него и сразу понимаю, что он задумал.

Я качаю головой.

– Она еще не дописана.

– Практически готова! – весело спорит он. – Пожалуйста, сходи за ней.

– Да, сходи, пожалуйста! – восклицает Бек и хлопает в ладоши.

Бедняжка слишком наивна, чтобы почуять подвох. Я смотрю на Пола. Он кивает мне, улыбается, он тоже слеп, так глупо слеп – от него я не ожидала. Ведь он же прекрасно знает Стиглица. Мог бы понять по его интонации.

– Я бы очень хотел послушать, Джорджия, – просит он.

Ты не знаешь, о чем просишь, думаю я. Но потом меня осеняет, что, возможно, им в самом деле это нужно – чтобы им указали на место? Она – не я, сколько бы ни играла в это, сколько бы ни позировала ему и сколько бы ни представляла себе, что все мы тут – лучшие друзья. А Пол действительно безумно талантлив, но его фотографии Бек в лучшем случае вторичны, они до странности напоминают серию моих портретов, сделанных Стиглицем.

Они оба просто сидят и ждут, и в их глазах благоговение. Мы – вот во что они хотят верить. Мы – образцовая пара, какой, как им кажется, они хотели бы быть.

– Ну что ж, ладно, – говорю я и иду в другую комнату за статьей.

Стренд в ней упоминается лишь мельком. Я знаю, что его творчество достойно большего, а тут о нем от силы два предложения, затерявшиеся среди восторженных слов в адрес Стиглица как единственной движущей силы американской фотографии, а главным образом текст является посвящением Чарльзу Шилеру, которого Стренд терпеть не может.

Я чувствую, как в комнате, пока я читаю, начинает волнами нарастать напряжение. Когда я заканчиваю, лицо у Пола необычайно красное, от ярости и стыда одновременно.

– Итак, – насмешливо произносит Стиглиц, – что скажете?

Он издевается над ними, хотя бы Стренд очнулся и видит это. А Бек по-прежнему сбита с толку: она смотрит то на меня, то на Стиглица и никак не может сообразить, что же из всего этого складывается.

– Этот абзац стилистически не соответствует остальному тексту, – осторожно произносит Стренд, обращаясь ко мне.

– В самом деле? – спрашивает Стиглиц. – Тогда скажи, как бы ты рекомендовал его исправить?

Стренд начинает говорить, но каждый предлагаемый им аргумент Стиглиц разбивает. Лицо Пола пылает. Наконец Бек осознает, что произошло, и разражается вспышкой детского гнева – бросается защищать гений своего супруга.

– Откуда в тебе такое пренебрежение? Такая бестактность? Или ты это сделала намеренно? Как ты могла?

Стренд разворачивается к ней.

– Прошу тебя, замолчи, – говорит он, потому что она выставляет себя полной идиоткой.

– Я сама решу, молчать мне или не молчать! – рявкает она в ответ.

Стиглиц наблюдает за ними с улыбкой – едва уловимой и пугающей. Я ощущаю себя непривычно бессердечной. Мне бы испытывать сожаление, раскаяние или хотя бы слабый намек на отвращение по отношению к Стиглицу и играм, в которые он играет. Но чувствую я совсем не это. Они чересчур нам доверились. Дали ему чересчур много власти и чересчур высоко вознесли нас обоих. И в общем-то не оставили нам выбора: приходилось оставаться там, в вышине.

Позже, оглядываясь на этот день, я всякий раз буду испытывать чувство вины. Все это было неправильно – и спектакль, который устроил в тот вечер Стиглиц, и мое участие в разрушении Пола и его веры в нас, и заодно – в разрушении чего-то юного и нежного между Полом и Бек. Я ему подыграла, я это допустила, я ничего не почувствовала. Я ясно понимала, насколько это неправильно, но куда проще было напасть на них, чем вглядеться в то, чего я видеть не желала.