– Любой женщине нужен ребенок, дядя Ал, – как-то раз в конце августа замечает Элизабет. Они сидят в его углу террасы. Я сижу на ступеньках и читаю.

– Джорджия – не любая женщина, – отвечает Стиглиц.

– Я вас слышу, – говорю я.

Элизабет улыбается мне и снова поворачивается к Стиглицу.

– Особенно такой женщине, как Джорджия, – отвечает она. – Ты только подумай, насколько бесценным для ее искусства станет опыт рождения ребенка.

– Если она станет кормить ребенка, трясти, пока он не срыгнет, и потом его мыть, на искусство попросту не останется времени.

– Я буду помогать, – говорит Элизабет.

– Интересно как?

– Я могу быть не только твоей любимой племянницей, но еще и няней, воспитательницей, целым детским садом – чем угодно, лишь бы вам с Джорджией было хорошо.

– У нас даже собственного дома нет, – говорит Стиглиц. – Для ребенка нет места.

– Для ребенка всегда есть место там, где есть любовь.

Стиглиц строго смотрит на нее поверх оправы очков.

– Многословно, – говорит он.

– Романтично, – поправляет его Элизабет. – И ничего в этом нет плохого. Может, даже в тебе немножко этого есть.

– Я прагматик.

Элизабет хохочет.

– А кроме того, – продолжает Стиглиц, – Джорджия сама еще почти ребенок.

– Я – ребенок?! – восклицаю я. – Мне уже тридцать три.

– Но ты по-прежнему очень юна, – с жаром говорит он. – И прекрасно развиваешься.

Я вздрагиваю от этих его слов – в них есть что-то необъяснимо страшное: Пигмалион и Галатея. Меня берет злость и на него, и на Элизабет, которая вообще подняла эту тему.

Я опускаю взгляд на книгу, которую держу на коленях. «Деревья и как их распознавать». Веду глазами вниз по странице: «Кора всех берез помечена длинными горизонтальными…»

– К тому же есть еще и денежная проблема, – слышу я его голос. – Невозможно и дальше мириться с нашим теперешним положением.

– Все как-нибудь устроится, – говорит Элизабет. – Нельзя отчаиваться.

– Довольно об этом на сегодня, – говорит Стиглиц.

– Тогда завтра продолжим, – отвечает она.

Он пропускает ее фразу мимо ушей и через террасу обращается ко мне.

– Джорджия, хочешь покататься на лодке?

Я поднимаю глаза и секунду удерживаю его взгляд, чтобы он понял, что мне неприятно.

– Можно.

По дороге к озеру он поддерживает меня под локоть.

– Никогда так не делай, – говорю я.

– Как?

– Не устраивай публичных выступлений на такие темы, которые касаются лично меня и очень много для меня значат.

– Но она первая об этом заговорила.

– Больше так не делай.

Я чувствую, что задела его, но он кивает.

– Стиглиц, я хочу ребенка, и ты с самого начала обещал мне, но, если сейчас не самый подходящий момент, я вполне способна это обсудить. С тобой наедине. А не так, как сегодня.

Я помогаю ему перевернуть шлюпку. Мы вместе стаскиваем ее на мелководье. Медленно гребем. Когда мы обходим остров уже наполовину, ветер меняется: с холмов несется шквал.

– Поворачивай обратно, – прошу я.

Он разворачивает лодку, и теперь ветер на нашей стороне. Резкий порыв разбивает поверхность воды в брызги, они разлетаются по корпусу шлюпки. Поднимаются небольшие волны. Наше суденышко, качаясь, перепрыгивает через них, Стиглиц гребет длинными сильными взмахами, лодка разрезает носом вздымающуюся гладь.

Начинается дождь – сначала чуть капает, но вот уже льет стеной. На полпути к берегу небо над озером разрывает прожилка молнии. К востоку от острова я вижу каноэ, в нем – две маленькие фигурки. Мальчики.

– Стиглиц, назад! Назад!

Я вскакиваю на ноги. Он силой усаживает меня обратно.

– Ты нас опрокинешь!

– Да ты посмотри! Вон там, мальчики!

Пока он переводит взгляд туда, куда я указываю рукой, каноэ переворачивается, и две темные фигурки исчезают в черной воде. Я вижу, как на поверхности возникает одна голова и рука – бледная в новой вспышке молнии. Мальчик цепляется за перевернутое каноэ.

– Поворачивай! Греби обратно! – кричу я. – Греби обратно!

Но он продолжает править к берегу.

– Ты что, их просто бросишь?!

– Я вернусь за ними один. Четыре человека – слишком много для этой шлюпки!

– Будет поздно!

– Сначала я довезу тебя.

– Да нет же, нет времени!

– Ты побежишь за подмогой. А я вернусь за ними.

– Нет! Возвращайся сейчас!

Но он продолжает грести. Вцепившись в край борта, я пытаюсь разглядеть в центре озера две головы рядом с каноэ, но вижу только одну.

– Прошу тебя, вернись. Поверни шлюпку, – повторяю я безнадежно, будто читаю молитву. – Пожалуйста.

Мы пристаем к берегу. Я выпрыгиваю из лодки и отталкиваю шлюпку обратно. Он начинает грести к центру шторма, налегает на весла, делая длинные, сильные гребки в тяжелой воде.

– Беги, Джорджия! – кричит он мне. – Беги!

И я бегу на холм.

Когда добегаю до фермерского дома, сердце готово выскочить из груди, я отчаянно кричу, с промокшей насквозь одежды на пол стекают лужи.

Элизабет приносит мне одеяла, а Агнес звонит, чтобы позвать на помощь, и мужчины стекаются по холму к берегу.

Я наблюдаю с террасы, крепко сжимая поручень ограды. Стиглиц доплыл до перевернутого каноэ. Он хватает мальчика, который по-прежнему держится за борт, – та самая бледная рука, которую я видела, – суденышко покачивается и кренится в одну сторону, но Стиглиц собирается с духом и одним рывком затаскивает мальчика в шлюпку.

– Все будет хорошо, – говорит подошедшая Элизабет. Она протягивает мне чашку горячего чая. – Остальные тоже уже плывут к ним.

– Там был еще один мальчик, – говорю я.

– Они его найдут.

Элизабет обхватывает меня за плечи. Стиглиц снова гребет, обходит каноэ кругом, присматривается.

Мальчика они так и не находят. Спустя неделю охотник обнаруживает куртку, прибитую к берегу, запутавшуюся в корнях дерева.

– Мы не можем вечно об этом думать, – говорит мне Стиглиц, когда нам передают эту новость. – Мы не могли его спасти.

Остальные уже легли. Ночь теплая. Небо залито звездами.

– Жаль, что мы даже не попытались, – говорю я.

Повисает мертвая тишина.

– Он погиб сразу, как только каноэ перевернулось, – говорит Стиглиц. – Когда я греб туда, я уже знал.

Он смотрит вдаль, на озеро, темная громада острова поплавком лежит на серебряной глади.

– Наверное, ты сделал правильный выбор, – говорю я.

– Выбора не было.

– Я тебя не виню.

Тут он смотрит на меня, и печаль его так искренна, что у меня перехватывает дыхание.

В середине сентября, когда большая часть семьи разъехалась, в коридоре второго этажа я наталкиваюсь на Хедвиг. Она стоит на коленях. Смотрит на меня расширенными глазами. Я пытаюсь помочь ей подняться, ее рука дергается, язык заплетается, она смотрит сквозь меня, как будто я дверь, в которую она стремится пройти. Потом рука ее безвольно повисает, и она оседает, всем весом завалившись набок.

Я кричу – зову на помощь. Стиглиц откликается с другого конца дома. На холм устремляется отряд докторов. Ее уносят, и она едва шевелится. Когда звонит Ли, он плачет. Инсульт. Она поправится. Насколько это возможно.

На следующее утро я долго его обнимаю. Мы часами гуляем, наблюдая, как листья сгорают дотла в своем осеннем пожаре. Он фотографирует светящиеся дождевые капли на яблоне. Как будто слезы, говорит он.

Я замечаю, что он беспокоится из-за моей работы, из-за того, что я делаю и чего не делаю, чему мне еще следует научиться. Легкая рябь напряжения пробегает по мне, когда он входит в лачугу, где я работаю над картиной. Мы вместе рассматриваем мою «Яблочную серию», «Красные клены», «Дерево с отрезанной конечностью». Все, что я написала летом, когда дом был переполнен шумом и людьми, кажется чуть менее ярким, незавершенным.

– Похоже, в них нет той жизни, какая была в моих ранних вещах, – говорю я.

– Все придет, – говорит он.

Но трудно не замечать темного тока отчаяния, который переливается из его ладони в мою, когда мы идем в город на почту или по утрам сидим вместе на кухне.

– Тебе пришлось бы выбирать, – говорит он однажды ни с того ни с сего. Стоит конец осени. Дом опустел, все разъехались. Я мою посуду.

– Выбирать? – переспрашиваю я.

– Между ребенком и искусством. Ты ведь это осознаешь, правда?

– Нет, – говорю я, ополаскивая тарелку и наблюдая за тем, как чистая вода стекает с ее поверхности.

– Не надо было мне поднимать эту тему. – Он берет тарелку из моей руки и вытирает полотенцем, трет яростно, пока тарелка не начинает скрипеть.

– Это ты у нас всегда слишком много думаешь, – легко замечаю я. – А я бы запросто справилась с ребенком.

– Все равно сейчас неподходящий момент для принятия такого решения.

– Не я об этом заговорила.

Он берет два ножа, которые я ему только что вручила. Я замечаю их узкие металлические поверхности, отражающие свет.

Роняю миску, которую держу в руках, в тазик для мытья. Вода расплескивается, обливает нас обоих.

– Ты это нарочно сделала! – говорит он, отступая.

– Правда?

Он тянется к моим рукам, чтобы вытереть их кухонным полотенцем, но я хватаю его за пояс штанов, толкаю его на мойку и вжимаюсь бедрами ему между ног.

– Ты насквозь мокрая, – говорит он.

– Мне так все это надоело, – говорю я, – мрачность, угрюмость – мне жаль тратить на это свое время.

– Ты не очень-то добра.

– Никто не может отменить то, что уже сделано. Даже ты. – Я расстегиваю его штаны. Трогаю его, и он улыбается.

– Ну наконец-то, – говорю я. – Улыбка.

Он твердеет в моей ладони.

Блузка на мне вся в мокрых пятнах. Сквозь хлопковую ткань он касается моих сосков, крутит один из них пальцами, пока я вожу ладонью по нему вверх-вниз. Он трогает мою грудь, потом проскальзывает рукой за пояс юбки, стаскивает ее вниз по бедрам, пока она не соскальзывает, его рука обхватывает меня сзади, пальцы пробираются внутрь меня.

– Все мокрое, – говорит он.

Его пальцы проталкиваются в меня глубже, сначала мягко, потом – нет.

– Я хочу тебя, – произношу я.

– Жестко, прямо над мойкой? – его голос звучит тихо, в будоражащей близости от моего уха. – Сзади, на столе? Или верхом на стуле?

Его рука теперь подо мной, он поднимает меня, кладет спиной на стол, и вот он – яростный стремительный натиск его скользящих движений внутри меня.

– Я не буду выбирать, – говорю я.

Он прижимает мои ладони к стене над головой. Свеча опрокидывается, катится по полу.

– Придется.

Его зубы впиваются мне в горло.

– Я хочу сразу всё.