Суад извелась, стараясь не докучать им, пока не настал вечер. Погода, будто нарочно пытаясь разозлить Сюрейю, была настолько жаркой, а воздух – неподвижным, что все сидели словно в полусне, спрятавшись в прохладной тени за шторами. Фатин и бей-эфенди отправились в Стамбул в свои бюро, дома же остались двое мужчин и три женщины. Хаджер сегодня до обеда не показывалась – у нее бывали такие внезапные обиды и необъяснимое равнодушие к тому, что ей было важно. А утром они решили, что она расстроена из-за чувствительности к солнцу, присущей светлокожим людям. Пока Суад сидела с двумя мужчинами, она не могла принять предложение о прогулке и, в конце концов, приняла решение обратиться к пианино как к единственному спасению от висевшей в воздухе напряженности. Суад знала, что Неджиб любит музыку, поэтому, чтобы немного развеселить его, села за инструмент, за которым не сидела довольно долгое время. Сюрейя растянулся на тахте, уставившись взглядом в потолок, и пробормотал:

– В такой жаре и не отдохнешь как следует! – А потом уже веселее добавил: – Но все равно играй, Суад! Благодарю. По сравнению с жужжанием насекомых вокруг звуки пианино – действительно музыка для ушей.

Неджиб с особым удовольствием приставил к пианино низкий стул и сел рядом с инструментом. Суад уже давно не играла на пианино, и ей сейчас с трудом давались мелодии, которые она знала. Суад с сожалением призналась, что ее мастерство исчезло, словно это было наказание за лень.

В доме без остановки звучала музыка. Когда пришло извещение о том, что кушать подано, Сюрейя, глубоко вздохнув, встал, быстро направился к Суад и резко закрыл крышку пианино.

– Смертная казнь через музыку! – сказал он весело. – О Всевышний, мы спасены! Неужели ты стала одним из тех ангелов, что заставляют страдать, Суад?

За столом они снова подняли ту же тему. Прежде, чем Неджиб начал жаловаться, ханым-эфенди, смеясь, сказала:

– Так что же? Вы собираетесь на ялы?

– Да, и все из-за вас, – горько ответил Сюрейя. Хаджер стала расспрашивать, в чем дело, а ханым-эфенди обо всем подробно рассказала своим приятным голосом. С легкой улыбкой на лице она сообщила, что Сюрейе здесь все надоело и от скуки он собирается сбежать в Стамбул, где на берегу Босфора арендует прекрасный ялы, и увезет туда Суад. Хаджер сначала приняла этот рассказ за чистую правду, лицо ее вдруг исказилось яростью, но, сдержавшись, она сказала:

– Ох, как замечательно! А мы здесь одни…

Но тут ханым-эфенди, смеясь, перебила ее:

– А мы будем ездить на ялы к ним в гости. До сегодняшнего дня они были нашими гостями, а теперь гостить у них будем мы… Не так ли, Хаджер?

– Почему это? – холодно спросила Хаджер. – Разве мы не можем поехать, когда захотим?

– Ах, если бы мы могли уехать, уехали бы все вместе, – вздыхая, ответил Сюрейя.

– А! А я и вправду подумала, что они уезжают, – произнесла Хаджер, не скрывая искр радости на своем лице.

Неджиб испытывал жалость к Хаджер, которая, чрезмерно увлекшись подобными мелочами, так просто себя раскрывала. Возможно, по сравнению с Суад Хаджер была красивее, но в отношении всего остального превосходство Суад так сильно бросалось в глаза, что было решительно невозможно, чтобы сама Хаджер этого не замечала. Добронравие, серьезность, кротость, отзывчивость – все эти качества были у Суад, и красота ее от этих качеств становилась только глубже. Ее привязанность к мужу, спокойствие, постоянная улыбка и скромность возвышали ее, делали достойной уважения. В то же время порой случались мгновения, когда тонкие брови, прозрачная кожа Хаджер и завитки волос на ее шее меняли свое положение и она становилась по-настоящему красивой женщиной. В этой красоте Неджиб находил некоторое озорство и природную дикость. Но рядом с теплым спокойствием Суад он чувствовал, как его собственная несостоявшаяся супружеская жизнь и то, что он не может скрыть собственную злость и неприязнь к этой женщине за вежливостью и терпением, ранили его и причиняли боль. Он понимал: если бы не мягкость и терпение Суад, с Хаджер поладить было бы невозможно. Неджиб также замечал, с каким терпением и нежностью Суад отвечает даже на внезапные вспышки гнева Хаджер, которые та сама от себя не ожидала.

– Как хорошо у вас получается, – произнес Неджиб, когда все встали из-за стола.

Суад сначала сделала вид, что ничего не поняла, отметив, что все это – не нападение на нее, что Хаджер иногда так ведет себя по отношению ко всем. Но Сюрейя в ответ на это заметил, что все поступки Хаджер – открытые нападки на Суад, и после этих слов Суад тоже была вынуждена признать это. Тогда Суад сказала, что любит Хаджер как младшую сестру, что всегда жалеет ее и поэтому предпочитает не придавать большое значение таким мелочам.

– Клянусь вам, – сказала Суад, – Хаджер не такая плохая, как вы о ней думаете. Будет хорошо не обращать внимания на некоторые вещи, ведь…

– Вот в этом и суть! – почти выкрикнул Сюрейя, выпуская изо рта сигаретный дым. – Среди всех, кто тут сейчас находится, только у тебя есть столько терпения!

– И меня это терпение просто восхищает, – улыбаясь, сказал Неджиб.

– Моя жена – ангел, Неджиб. – Сюрейя демонстративно взял Суад за руку.

– Мне надо раскраснеться? – весело спросила Суад.

– Делай что хочешь, – так же весело ответил Сюрейя. – С вашего позволения, я пойду прилягу вон там. Мне там очень удобно.

Тут в гостиную вошла Хаджер.

– О, мой дорогой братец слишком рано начал спать днем в этом году, – недовольно сказала она, а потом повернулась к Суад: – Что ты будешь делать на ялы, пока он спит? Думаю, тебе там будет ужасно скучно и одиноко.

– Почему же? Вы разве не поедете с нами? – улыбнулась Суад.

– Я? – Хаджер, почти пританцовывая, направилась в сторону Неджиба, а потом, поколебавшись, добавила: – Что за спешка? Вы сначала ялы арендуйте!

Потом, остановившись, Хаджер глубоко вздохнула, словно показывая, что решилась произнести эти слова, и, делая вид, что не замечает лежащего неподалеку Сюрейю, приблизилась к Неджибу и сказала:

– До вечера ты со мной.

– Вы же только что говорили об одиночестве Суад Ханым? – начал было отвечать Неджиб, как Хаджер прервала его:

– О-о-о! Она же не сейчас одинока! Разве могут пустые мечтания стать человеку другом? Милая моя, эта мечта о ялы – такая страшная болезнь, что заставит думать о себе больше, чем о преданном друге.

– Посидим тут все вместе, не так ли, Хаджер Ханым? – снова спросил Неджиб.

– Прогуляйтесь, если желаете, – послышался с дивана голос Сюрейи. – Можете сходить в пеньковые леса или фасолевую рощу.

Хаджер, обратив внимание на нерешительность Неджиба и немного сухой голос Сюрейи, накинулась на молчаливую Суад:

– Суад, а где вы арендуете ялы?

– Посмотрим, мы еще не решили, – пытаясь улыбнуться, ответила Суад.

– Раз так, вам будет не трудно не принимать никакого решения. Я ведь поначалу подумала, что это правда. Пока мы в такой бедности… Так можно говорить и строить всякие сладкие мечты. – Хаджер смеясь посмотрела на Сюрейю и Неджиба. – А потом отказываться от них, не так ли? И что может быть проще, да? Про моего брата все ясно: сначала энтузиазм и душевный подъем… А потом сон. Разве его поездка в Париж не была именно такой?

Во время всей этой речи Хаджер Суад тихонько сама себе говорила: «Ах, скорее бы вечер!»

А вечером она бы отправилась в дорогу, что-нибудь наговорив всем. Но когда Суад увидела, что ее няня не приехала последним поездом, ей стало не по себе. Молодая женщина злилась, думая о том, что ее отец может и не сжалился, несмотря на все ее мольбы и просьбы. Няня ее не приехала ни на следующий день, ни еще через день. Суад целыми днями с утра до вечера терпеливо ждала, мучилась от нетерпения и надежды – все это время веря, что няня вот-вот придет. Каждый вечер в последний момент она переставала верить и думала, что даже если няня и появится, то все будет напрасно, без особого смысла. От этих переживаний Суад было грустно и тоскливо. На следующий день она снова испытывала сильное раздражение и усталость от постоянных попыток задержать у них Неджиба. Однако в то же время она не понимала, зачем его задерживает. Суад знала, как сильно Неджиб привязан сердцем к Сюрейе, и хотела, чтобы он разделил радость ее мужа тогда, когда придут деньги. Кроме того, она думала, что сможет послушать рассказы Неджиба о Босфоре. Однако, наблюдая за тем, как до самого вечера Неджибу приходится терпеть капризы и вспыльчивость Хаджер, Суад впадала в уныние. Именно поэтому она с большим усилием и задержав дыхание смогла сказать Неджибу: «Останьтесь!» Однако Неджиб Бей проявил серьезность и, ни разу не сделав никаких намеков и не пытаясь понять причины задержек, все время пребывал в молчаливом ожидании.

Во второй же вечер, когда они снова остались одни, Суад призналась:

– Я задерживаю вас здесь до вечера, докучаю вам, поэтому прошу меня простить. Я собираюсь разыграть Сюрейю и хочу, чтобы вы тоже присутствовали, но все никак не получается!

– Но я уже решил уехать в субботу! – Неджиб отверг просьбу Суад. Он не понимал, что именно происходит, но был уверен, что этот розыгрыш будет так или иначе связан с ялы. Когда же заходил разговор об этой теме, которая стала предметом насмешек у всех обитателей особняка, а Суад начинала волноваться, все это только укрепляло его мнение. Однако в этом вопросе все доходило до крайности, все становилось настолько чрезмерным, что уже начинало раздражать и даже мешать.

Неджиб заметил это и, видя, что Суад не отвечает на все нападки и подколы, удивлялся терпению и выдержке этой женщины.

С Суад они были знакомы около пяти лет. И за это время его уважение к ней постоянно только возрастало. Он даже стал думать, что встретить именно такую женщину почти невозможно. Неджиб и так нечасто навещал эту семью, а после свадьбы Сюрейи стал приезжать к ним еще реже. Тогда он только выпустился из школы и всю свою энергию, накопленную за много лет среди школьных стен, пламенно и взволнованно старался направить на свою новую жизнь. Изначально у него были лишь смутные, мечтательные представления о женщинах, основанные скорее на поверхностных взглядах, навеянных воображением и мечтами, чем на опыте или разуме. Однако опыт, больно ранивший его иллюзии, но и с присущими молодости пылом и страстью облегчивший его общение с женщинами, помог быстро сформировать ему твердое и неоспоримое мнение о женщинах и создать таким образом свою собственную философию. Он поверил, что теперь полностью защищен от опасности быть раненным в жизненных драмах – он чувствовал себя словно в непробиваемой броне, – и стал жить так, уверенный в непоколебимости своих взглядов и убеждений. В это время Суад, которую он видел время от времени, казалась ему такой же поверхностной: ему казались неестественными ее смирение, ее молчаливая радость, ее ребячество, которое все же не мешало ее серьезности и рассудительности. В первое время их брака, когда Сюрейя выказывал довольство, Неджиб, качая головой, думал про себя: «Все это ненадолго, вот увидишь!» Но время шло, а счастье Сюрейи только росло. А за ним росло и любопытство Неджиба, и однажды он сказал:

– Ты выиграл главный приз, дорогой. – И пожал Сюрейе руку. – Но нужно поблагодарить и главный приз за то, что попал в достойные руки. Ты уверен, что я не делаю тебе комплиментов, но уверяю тебя – вы оба достойны друг друга.

Сейчас все, кто был в особняке, – бей-эфенди, Фатин, Хаджер и даже ханым-эфенди, которая присоединялась к ним время от времени, – ради забавы неустанно обсуждали тему ялы. Сюрейя то резко, то шутливо отвечал им, а иногда смешил всех словами, которые могли уколоть и причинить боль Фатину. Неджиб, всегда оставаясь нейтральным в этих разговорах, задумался о том, какое влияние они оказывают на него самого, и удивлялся молчаливости Суад.

Пока Фатин пытался подавить смешки, пережевывая рагу, бей-эфенди, нарушив тишину, с серьезным видом заметил:

– Я думал, Суад Ханым даже не слушает все это ребячество.

– Да ничего же нет, никто никуда не уезжает, – вдруг зло воскликнул Сюрейя.

– Есть кое-кто, кто хочет уехать, – стала раззадоривать брата Хаджер, а ханым-эфенди, улыбнувшись, медленно произнесла:

– Кажется, они сбегут, никому ничего не сказав. Бедняжка Суад ни в чем не виновата, это Сюрейя хочет ее увезти…

– Жена всегда должна подчиняться воле своего мужа, – снова жуя, вставил Фатин.

Это все продолжалось до того момента, пока не вернулась няня Суад. А она смогла приехать лишь к обеду субботы.

– Твой отец не стал бы так просто этим заниматься. Уж не знаю, что ты там ему написала, но он целых три дня занимался только твоим делом, – рассказала няня и вручила Суад конверт.

Суад тут же порвала конверт. У нее дрожали руки, и она не смогла открыть его сразу. Потом она бросилась к Сюрейе, который разговаривал с Неджибом на балконе.

– Мы едем на ялы! – весело сообщила Суад.

– Что происходит? Почему? – спросил Сюрейя, не веря своим ушам, а затем взял банкноты, которые показывала ему Суад. – Что это? Что это все? Откуда?

Суад закрыла ему рот своей рукой:

– Молчи!

– Кто отправил их? – спросил Неджиб.

– Мой отец, мой отец, – ответила Суад и, присев там же, на балконе, продолжила тихим голосом: – Нужно сейчас же поехать и, никому ничего не говоря, взять в аренду ялы, а потом уехать отсюда, от всех этих глаз.

Тогда втроем они решили, что никому ничего не расскажут до тех пор, пока не возьмут в аренду ялы. Когда же все будет готово и ялы будет арендован, об отъезде они сообщат только ханым-эфенди, а затем тихо, ни с кем не прощаясь и не попадаясь никому на глаза, уедут из дома. Наутро все должны были в недоумении увидеть, что птички вылетели из клетки.

Сейчас же они думали о жизни на ялы, о тратах и расходах. Им казалось, что они смогут обойтись пятнадцатью лирами.

– Ну что же мы, поедем туда и останемся голодными? – размышлял Сюрейя и, повернувшись к Неджибу, сказал: – Ну, будешь теперь приезжать к нам в гости.

– Конечно, конечно! – поддержала его Суад и, признавшись, что все три дня удерживала Неджиба в их доме только для того, чтобы был арендован ялы, поведала обо всей организации этого дела.

– Ах, Суад, Суад! – обрадовался Сюрейя. – Как же мне хочется сейчас пойти и всем им прокричать о том, что завтра мы берем в аренду ялы!

– Боже, Сюрейя, – умоляла его Суад. – Потерпи же еще два дня.

Неджиб говорил, что до полной победы им следует подождать еще пару дней.

– Мы сразу же переедем! – весело, как ребенок, строил планы Сюрейя. – В тот же день! Сразу! Давай не будем оставаться тут ни минуты! Спасемся же от этого несчастливого места. Какое же наслаждение, Неджиб! Какое наслаждение! Как сладостно будет всем им вдруг сказать: «Завтра мы съезжаем! Сегодня мы арендовали ялы!» Клянусь, у Фатина в горле кусок застрянет от такой новости. Я прямо вижу, как у него глаза округляются от зависти! Вот бы скорее наступил этот день, этот час…

Они тут же приняли решение: завтра ведь воскресенье? Значит, рано утром Неджиб и Сюрейя поедут и возьмут в аренду милый, но элегантный ялы. У них было тридцать лир, и Суад переживала о том, что будет, если денег не хватит. Неджиб утешал ее:

– Остальное – просто. Нужная сумма – у вас на руках.

В этот момент Неджиб вдруг поймал себя на мысли о том, что он вообще-то к этому делу не имел никакого отношения, и не мог бы никак вмешаться и повлиять на его решение. Однако они так мило, так искренне посвящали его в эти свои дела, что ему больше не оставалось ничего другого, кроме как вовлечься в этот поток событий, которые происходили против его воли.

Вечером за столом Фатин снова, пытаясь понравиться бей-эфенди, в беседе о ялы широко раскрыл глаза и скалился в сторону своего свекра, одновременно пытаясь прожевать свой ужин. Как раз в этот момент пришло время расквитаться за поражение трех последних дней. Трое друзей с удовольствием переглянулись. Сюрейя не смог сдержаться и, стараясь выглядеть спокойным, радостно произнес:

– Да, завтра мы поедем и арендуем ялы.

– Интересно, какой дом вы продали ради этого? – рассмеялась Хаджер.

– У него разве нет домов в Махмутпаше? Наверняка продал какой-нибудь из них, – пробормотал сам себе бей-эфенди. Сейчас его занимала только еда.

– Клянусь, клянусь, так и есть, – смеялся Фатин, пытаясь прожевать кусок мяса.

Сюрейя собирался было уже все рассказать, но Суад посмотрела на него глубоким и полным мольбы взглядом. Глядя на них, Неджиб не стал винить Сюрейю в том, что тот не выдержал, и замолчал.

Когда все встали из-за стола, трое друзей направились в маленькую комнату Сюрейи. Суад вышла на балкон.

– На улице пасмурно, не было бы дождя, – сказала она, глядя на небо.

– Что? – спросил весело Сюрейя. – Да даже если камни будут падать вместо дождя, мы все равно поедем, клянусь тебе! Не правда ли, Неджиб?

– Конечно! – так же весело ответил ему Неджиб.

Они снова все обговорили и решили, как и куда поедут назавтра. Суад хотела, чтобы ялы был не дальше Эмиргана[11]:

– Чем плох Бейкоз?[12]

Неджиб хотел, чтобы супруги арендовали ялы на противоположной стороне Босфора. Он говорил, что они смогут найти что-то подходящее в Йеникее или Йенимахалле[13].

– Дома, которые там есть, даже не на берегу, совсем как ялы, – уговаривал он. Все, чего желала Суад, – покоя и тишины.

Они проговорили до одиннадцати часов. Погрузившись в поток фантазии, Сюрейя тысячами слов уже описывал порядок своей летней жизни. Суад же предлагала свои небольшие идеи, а затем добавляла к ним новые мысли и планы.

Сюрейя хотел найти лодку и смеясь добавил:

– А еще и коляску.

– Это будет слишком долго, – грустно качала головой и вздыхала Суад. – Мы же тогда там голодными останемся. Предвкушая свои наслаждения на ялы, они уже сейчас получали удовольствие от своих мечтаний, а потом вдруг начинали смеяться со словами: «Но ведь чтобы осуществить все это, нам и целого лета, кажется, не хватит».

Неджиб в эти минуты погрузился в грусть и, наблюдая за этими счастливыми супругами, думал том, что если это и есть брак, то брак не так уж и плох. Потом он стал размышлять о том, что их брак был заключен все-таки при особых обстоятельствах и случайностях, и перед его мысленным взором возникли другие печальные истории многих несчастливых браков. Он тихо сказал сам себе:

– Нет! Это невозможно, невозможно! Мне никогда не найти такой подходящей для меня женщины, у меня никогда не будет такого будущего. Моя лишенная счастья и обездоленная жизнь будет тянуться до старости – в одиночестве и несчастье.

Назавтра нужно было рано вставать, поэтому все трое разошлись, чтобы лечь спать пораньше. По пути в комнату Неджиба продолжали тревожить мысли о его жизни. Он вышел на балкон и, ощутив принесенные ветром огромные капли дождя, решил задержаться, чтобы насладиться идущей от них прохладой. Он прислонился лбом к холодной перекладине и простоял так посреди ночи какое-то время. Он думал о себе и своей жизни. Иногда его мучали, лишали силы мысли о принятом им решении не вступать в брак. Сейчас он снова чувствовал бессилие. Эти теплые отношения и близость между мужем и женой, свидетелем которых он был, этот жар и страсть, когда один готов отдать все, даже жизнь, всего лишь за исполнение маленького желания другого, это волнение, эта спокойная и счастливая любовь – все это снедало, губило его. Даже в своих долгожданных, усердно достигнутых успехах, которые в итоге оказались лишь разочарованием и страданиями, он не смог обрести такую силу, такую самоотверженность, такую вдохновляющую и искреннюю теплоту. Многие из его наслаждений оканчивались либо ядовитой разлукой, либо разрушительной безразличностью, и ни одно из них даже в самые счастливые моменты не могло сравниться с этой спокойной гармонией и красотой. Он думал, что жить, не имея шанса испытать эти чувства, – совершенно напрасно. Его существование казалось ему пустым.

– Почему? – задавал он себе один и тот же вопрос, а затем, словно бесконечный рефрен отчаяния и усталости, следовал еще один вопрос: – А зачем хорошо жить и счастливо любить?

Он, страстно увлеченный наслаждениями и склонный к приключениям, уже считал эти качества частью своей натуры, но сейчас в нем пробуждалась новая сторона его характера – жажда спокойствия и нежности, тени, возвышенности и поэзии. Даже в самые счастливые моменты жизни ощущение пустоты внутри его души не исчезало, оно требовало другого удовлетворения. Теперь он полагал, что эта потребность может быть утолена лишь такой теплой любовью, такой дружеской привязанностью…

Теплый ветер гнал по небу огромные облака, которые, пролетая, роняли на землю редкие тяжелые капли дождя. Было слышно, как вокруг капли падают на листья, и этот звук, похожий на шорох, становился все громче и громче. Неджиб, очнувшись от своих размышлений, понял, что промок до нитки, и быстро направился к своей комнате. Но по пути вдруг остановился и представил, будто слышит, как в эту прекрасную погоду спят эти супруги. Всем сердцем он желал, чтобы они были счастливы и жили в уважении и любви.

– Кто достоин счастья, будет счастлив. – Эта мысль поселилась в его голове в ту ночь. Он думал об этом, пока шел к себе и пока раздевался, чтобы лечь спать.

– Да! – сказал вслух Неджиб. – Кто достоин счастья, будет счастлив. Или, как говорил Гёте, победит достойный, а тот, кто не побеждает, – недостоин.

Утром он проснулся от голоса Сюрейи, но встать ему удалось с трудом: он чувствовал себя так, будто совсем и не спал, в голове его был туман. Однако после того, как он открыл окна, в комнату ворвалось свежее, зеленое и яркое летнее утро, и Неджиб ощутил радость и свежесть, ему стало легко и хорошо.

– Быстрее, быстрее же! Мы опоздаем на поезд, – сказал Сюрейя, а затем, свесившись с перил балкона, крикнул вниз: – Готова ли коляска, Селим?

Неджиб был готов уже через пять минут и нашел своих друзей перед дверью в их комнату. Суад все никак не могла закончить давать советы и наставления, повторяла их снова и снова.

– Сюрейя, ради Аллаха, – говорила она, и Неджиб погрузился в свои вчерашние мысли и улыбнулся. Суад спустилась вместе с ними на улицу к коляске.

– Поедем вместе до ворот виноградника, – предложил ей Сюрейя. – Потом мы тебя высадим, и ты вернешься.

– А если не высадите… – засомневалась Суад.

Неджиб прочел во взгляде Суад желание поехать вместе с ними до станции.

– Разве не будет лучше, если вы поедете с нами до станции? Оттуда на коляске и вернетесь, – предложил он.

Оба супруга хотели именно этого, это было очевидно по тому, как они мгновенно и с радостью на это согласились. Коляска тронулась. Пока они ехали вдоль виноградных лоз по дороге, на которой их коляска, кажется, могла в любой момент перевернуться, Неджиб обратил внимание на то, что оба супруга, хоть и не признаваясь в этом открыто, желали быть вместе даже во время этого короткого десятиминутного путешествия, но, несмотря на это желание, даже не глядели друг на друга, переживая о том, что могут опоздать на поезд. «Достаточно просто быть вместе», – подумал он и – эти неясные, мутные мысли о том, ответить на чувства или сдержаться, всегда его разочаровывали – вновь думал не об обжигающей страстной и пылкой любви, которая возносит человека на высшую ступень счастья, а о любви успокаивающей. Но нет, это не может быть любовью. Он думал о сердечной привязанности.

Когда поезд тронулся, Неджиб и Сюрейя искали глазами Суад, которая смотрела на них из стоящей позади станции коляски. Они махали ей, а затем, отдаляясь все больше и больше, увидели, что и она отправилась в обратный путь.

В вагоне их было всего двое. Неджиб удивился тому, что Сюрейя не чувствует того, что рядом нет этой женщины, ведь ее отсутствие сейчас так огорчало его самого. На фоне всей этой привязанности даже временная разлука должна была бы, без сомнения, тронуть сердце Сюрейи и вызвать грусть. Размышляя о том, что даже такая искренняя и верная любовь способна переживать подобную печаль, Неджиб опустил голову.

Сюрейя был молчалив, должно быть под воздействием скорости поезда он словно застыл, а потом медленно произнес:

– Посмотрим, что будем делать. Что ж, если мы найдем что-нибудь прекрасное, Суад будет очень рада, не так ли?

Да, Суад… В печали из-за ее отсутствия так хотелось ее обрадовать, знать, что она вас ждет, чувствовать, что мысленно она с вами, видеть ее рядом с вами… Эти мысли придавали особую бесконечную сладость печальному бытию, страдания ради любимого превращались в приятное опьянение, смешанное с каплей горечи, и со временем эта боль становилась такой же сладкой, как сострадание.

– Ах, послушай, мы же забыли напомнить ей, чтобы вечером она ждала нас вместе с коляской, – с сожалением произнес Сюрейя, но тут же добавил: – Но, думаю, она сама догадается и приедет.

Если бы он подумал, что Суад не приедет, то поступил бы несправедливо по отношению к ней. Потому что даже Неджиб, хоть и знал Суад не так хорошо, как Сюрейя, совершенно в этом не сомневался. И вдруг, поддавшись своей обычной подозрительности и склонности к анализу, он решил заглянуть в глубины этого семейного спокойствия, чтобы увидеть истину. И, конечно же, тут же про себя стал повторять, что вовсе не так уж они счастливы, как кажется на первый взгляд, а Суад на самом деле не так уж и безупречна. Ему вдруг показался смешным собственный восторг перед этими супругами. Говоря себе о том, что со стороны это все выглядит именно так и кто знает, что между ними творится на самом деле, он задавался вопросом, почему же он сам не замечает никаких признаков изъянов в их отношениях. Внезапно он сказал про себя с вызовом: «Разве это не достижение, не успех? Посмотрим, смогу ли я добиться хоть малой доли такого».

До самого вечера они прогуливались, выбирая ялы, и, с огромной радостью закончив все дела, приехали на станцию. Оба чувствовали облегчение, потому как впереди их ожидали несколько радостных и счастливых дней. Сюрейя, воодушевленный успехами, снова в свойственной ему манере мечтал вслух: как сейчас они разыщут Суад, все ей расскажут, как она полюбит ялы, которую Сюрейя уже успел прозвать «шкатулкой с драгоценностями, семейным гнездом цвета слоновой кости», а потом как они все вместе удивят своими новостями домашних. Сюрейя по очереди изображал их реакции: Фатин взбесится, бей-эфенди будет кричать с пеной у рта…

– А Хаджер? – спросил Неджиб.

– Хаджер? Вот увидишь, она тоже заставит своего мужа арендовать ялы, – ответил Сюрейя и рассмеялся: – Однако Фатин… да он скорее разведется с ней, чем пойдет на такое!

Сюрейя хотел видеть именно реакцию Фатина.

– Ох уж этот Фатин, – сказал он. – Лопнет, он же лопнет от зависти!

А потом вдруг добавил:

– Ну и пусть лопнет. Хаджер тогда избавится от него!

Глядя на серьезность и стойкость Суад, Неджиб удивлялся тому, что Сюрейя так легко поддается мелочным чувствам. Сам он тоже находил Фатина настолько же отвратительным – его короткую шею и взгляд, словно тот постоянно видит только деньги, то, как тот смотрел по сторонам, не поворачивая головы, – что не винил Сюрейю за подобное отношение.

Однако когда они увидели Суад на станции, все их планы рухнули. Сюрейя весело рассказывал ей новости, когда Суад промолвила:

– Все напрасно. План испорчен. – А затем, заметив их любопытство, она пояснила: – Я забыла предупредить няню. Она все рассказала Хаджер. Теперь в доме все обо всем знают.

– Ох! – вздохнул Сюрейя и поднес руку ко лбу. – Что ты такое говоришь, Суад?

Потом под влиянием своей радости от удавшегося он и на это посмотрел как на успех:

– Ну и пусть знают! Что поделать, помешать они нам уже никак не смогут.

Суад так не думала.

– А если бей-эфенди захочет нам помешать? – волновалась она.

Сюрейя тут же посмотрел с гневом, будто страшное чудовище, готовое немедленно защитить своего детеныша:

– Что? – А потом, расправив плечи, добавил с улыбкой: – Я ведь уже не школьник!

Потом они сели в коляску, и Сюрейя, тут же позабыв об этой новости, стал рассказывать о своем «гнездышке цвета слоновой кости». А рассказывал он с таким восторгом, что Суад тоже позабыла о своей печали и выглядела такой веселой, что Неджиб тоже стал внимательно слушать, подавив начинавший становиться все громче ядовитый голос внутри себя.

Сюрейя расхваливал ялы, а Суад поворачивалась к Неджибу и все спрашивала:

– Это и правда так, ради Всевышнего? Все правда так?

Да, все и правда было таким: гнездышко цвета слоновой кости стояло на берегу Босфора, на окраине Йенимахалле в районе Пазарбаши, чистом и блестящем, как будто и вправду сделанном из слоновой кости, а рядом стояли тополя. Они арендовали этот дом за тридцать семь лир, внутри была только часть необходимой мебели.

– Суад, там и пианино есть, – продолжал описывать Сюрейя. Это все несказанно радовало Суад. Сюрейя с упоением рассказывал об окрестной тишине и тени и открывающемся оттуда прекрасном виде. Хотя по большей части говорил он в общих чертах, но тут с удовольствием указал:

– Море бьется прямо о калитку.

Потом Суад рассказала о том, как от гнева побагровела Хаджер, как она яростно говорила о том, что Сюрейя пал в ее глазах потому, что в летний дом они уезжают на деньги его жены.

– Почему же? – пожал плечами Сюрейя. – Разве есть разница между деньгами мужа и деньгами жены?

А потом добавил с жестокостью в голосе:

– Она что, считает всех мужчин такими, как ее супруг, а всех женщин такими же, как она сама?

Суад поднесла руку к его губам, пытаясь заставить его замолчать. Когда Сюрейя так отвечал на несправедливость, ей становилось плохо, она боялась разлюбить Сюрейю.

– Подумайте только, Неджиб! – повернулась она к Неджибу. – Когда мы уедем, она останется одна, совершенно одна… Бедная девочка. И потом она просто не знает, что ей делать…

– И потом… потом она завидует, – закончил Сюрейя фразу за Суад. – Почему вы не называете вещи своими именами? Завидует, вот и все… И эта зависть делает ее злой и жестокой. За что тут ее жалеть?

Когда они приехали в особняк, то увидели у ворот Хаджер и Фатина. Фатин, держа руки по бокам и подтягивая брюки, посмотрел на прибывших через очки и насмешливо сказал:

– Машаллах[14], господа, вы прямо-таки с самого Босфора сюда?

– Пусть Аллах позволит вам там жить припеваючи, – раздался с балкона голос ханым-эфенди. – Говорите же, где вы арендовали ялы?

Сюрейя пожал плечами на приветствие Фатина, а матери ответил:

– Давайте-ка сначала поужинаем, а затем уснем… И увидим этот прекрасный сон. Какие же вы нетерпеливые!

– Ах, да я все знаю, – не сдержавшись, гневно сказала Хаджер. – Мне все рассказала няня Бехидже. Да и йенге[15] ничего не отрицала. Но сейчас же они сговорились и намерены все от нас скрывать. Но я-то знаю, сегодня они ездили на Босфор и арендовали там дом… Вчера деньги пришли…

Фатин громко расхохотался. Сюрейя повернулся к Хаджер и зло произнес:

– Ладно, маленькая ханым. Допустим, все так. И что в этом такого? Если вы так хотите, пусть ваш муж тоже арендует вам ялы!

После этих слов Фатин еще раз подтянул брюки и быстро и тихо убежал в дом. Заметив это, все засмеялись.

После того, как они остались наедине, Сюрейя обратился к супруге:

– Прошу, давай сбежим завтра же! Сбежим!

– Постой, сначала надо получить разрешение, – ответила Суад.

– От кого? Зачем? Разрешение? Зачем это? – недоумевал Сюрейя.

– Нет, я не желаю никого обижать. Оставь это мне! – С этими словами Суад улыбнулась и тихонько прошла в комнаты к бей-эфенди и ханым-эфенди, чтобы с ними поговорить. Вернувшись от них, Суад сказала:

– Вот только Хаджер… Что же мы будем с ней делать? – Но, увидев, что оба мужчины смотрят на нее непонимающе, добавила с мольбой в голосе: – Может, возьмем ее с собой?

– Что? И Фатина тоже? – вскочив со своего места, закричал Сюрейя.

Они спорили, чтобы принять окончательное решение, и этот спор длился до поздней ночи. Когда настало время ложиться спать, Неджиб произнес:

– Завтра и я, пожалуй, уеду! – И, взглянув на Суад, спросил: – Есть ли еще какие-то поручения ко мне?

– Разрешение? Только при одном условии! – Суад улыбнулась и посмотрела на мужа. Сюрейя тоже улыбнулся и добавил:

– Да, но при условии, что, как только мы переедем, ты будешь приезжать к нам и задерживаться у нас надолго.

На следующий день, проснувшись, Сюрейя понял, что ночью на другой стороне особняка проходил громкий скандал. Хаджер заставляла мужа арендовать, как и они, ялы у самого Босфора, но Фатин, конечно же, не послушал ее.

– Да у него сердце прихватило, наверное! – весело сказал Сюрейя, но потом разозлился. Они, должно быть, долго спорили, Хаджер стало плохо, бей-эфенди и ханым-эфенди суетились и бегали вокруг нее, Фатин, наверное, настаивал на своем, говорил, что, если на него будут давить, ему только и останется, что уехать куда-нибудь в другое место…

– Каков осел! Посмотрите-ка на этого осла! – сказал сам себе Сюрейя, потом добавил, что его отец очень много приложил усилий для примирения, и добавил: – Вот пусть этот осел и терпит! Он этого достоин! Пусть посмотрит на изумруд, который он так долго искал и потом нашел…

Про изумруд Фатин сказал в день свадьбы:

– Я так долго искал и нашел прекрасный изумруд!

Сюрейя, вспомнив об этом, сказал:

– Пусть он теперь этот изумруд посадит на трубку от кальяна.

– Бей, бей, ну что ты, – обиженно ответила Суад.

– Ладно, молчу, молчу, но давай все-таки сбежим. Потому что я видеть их больше не желаю.

– Нет, ты все же скажи Хаджер, что она может приехать в любое время. И поедем. Ты ведь скажешь ей? – умоляла Суад.

Но, не дождавшись положительного ответа мужа, она принялась за работу. Когда Неджиб попрощался и уже уходил к себе, Сюрейя направлялся в комнату Хаджер, чтобы поговорить с сестрой.