Мои успехи в той первой школе-интернате равнялись нулю, так что бедным родителям пришлось пересмотреть перспективы моего образования. В полном отчаянии они искали того, кто помог бы мне совершить прыжок с шестом на сияющие вершины учености, того, кто мог бы, как они шептались, «замолвить словечко, так сказать».

Я словно очутился в какой-то запутанной шекспировской комедии – сплошные перемигивания и реплики в сторону. Полагаю, мне следовало бы чувствовать себя польщенным, находясь в центре таких интриг, но я ощущал себя болваном, выставленным на продажу. Я не хотел иметь к этому никакого отношения.

В конце концов нас вывели на загадочную фигуру – человека со связями. Моим спасителем должен был стать дядя Эдди, который, как мне объяснили, жил в районе Рест-Бей в Портколе и был «без всякого гонора» – то есть человек прямой, без двойного дна.

Так вышло, что этот великий человек, которого все звали дядя Эдди, приходился родней моему отцу. «Они купаются в деньгах», – говорил отец. Вся эта родня – престарелые тетушки и дядюшки, жившие на улице Сент-Мэри, – представляла собой крахах из Рест-Бей. Этим словечком – крахах – презрительно называли валлийскую элиту, державшую в своих руках систему образования в Уэльсе.

Ни один из двух моих дедов подобной заносчивостью не отличался. Дедушка Хопкинс – или Дедушка Х., как я его называл, – был крепкий старикан. И обожал это демонстрировать.

Каждое утро он принимал холодную ванну, а затем вкалывал весь день.

– Я как кремень, – говорил он, вытягивал правую руку, сжимал кулак, потом растопыривал пальцы. – Видишь – совсем не дрожат. Вот это настоящая сила. В этом мире надо быть крепким. Выживает сильнейший.

Он родился в 1878 году в Ните, в Южном Уэльсе, и, согласно легенде – скорее всего, придуманной им самим, – зайцем добрался до Лондона в товарном вагоне, сбежав от пьянчуги-отца. Сняв угол в Бермондси, на юго-востоке Лондона, почти без гроша в кармане, он устроился мыть и скоблить полы в немецкой пекарне неподалеку от Пикадилли.

Дедушка Х. быстро понял, что пекарня – место безрадостное, а труд там каторжный, но со временем стал настоящим мастером своего дела, пекарем и кондитером высшего класса. Позже он завоевывал призы на пекарских выставках в лондонском Эрлз-Корте. У меня до сих пор хранятся его серебряные кубки, многие – с гравировкой. На одном из них значится: «Артур Ричард Хопкинс. 1924. Первый приз за булочки с изюмом».

Детали его биографии, возможно, и были слегка приукрашены, но в них чувствовалась подлинность, и я восхищался стариком. Правда, он не слишком-то меня жаловал – разве что ему нравилось, когда я играл для него на пианино. «У Энтони довольно большая голова, – сказал он как-то моей матери. – Жаль только, что внутри пусто».

Вот таким был дедушка Хопкинс. Однажды он рассказал мне про парня по имени Джеральд, с которым работал в той самой лондонской пекарне. Джеральд женился на молодой женщине, и они пытались прокормить маленькую дочку, но еды не хватало. Джеральд был тяжело болен. Дед считал, что у него чахотка – туберкулез: сухой надрывный кашель был одним из симптомов. Однажды утром Джеральд не вышел на работу, и старший мастер объявил, что ночью молодой человек скончался от пневмонии. Остальные пекари промолчали. Работа продолжилась как обычно.

Дед Хопкинс стал рабочим агитатором. Отцу он рассказывал, что однажды встречался с Владимиром Лениным. Это вполне могла быть и байка – часть его собственной легенды. Но могло оказаться и правдой, ведь Ленин действительно жил в Лондоне в эмиграции. Там же жил и Лев Троцкий, так что в ту пору политическая жизнь в тех местах была полна марксистских идей.

В конце концов дедушка Хопкинс и моя бабушка Эмми вернулись в Уэльс с тремя маленькими детьми – Мириам, Ричардом и Лорной, но жилось им там трудно.

Уэльс нередко называют Страной песни. Дилан Томас в своей пьесе «Под сенью молочного леса» создал его мифологический образ. Но правда в том, что в Уэльсе, который знала моя семья, не было ничего живописного, романтичного или пасторального.

В 1921 году, когда отцу исполнилось 14, его без предупреждения забрали из школы, чтобы он вкалывал в семейной пекарне, и он проработал там до 1936 года.

Другую ветвь нашего семейного древа представлял мой дед по матери. Звали его Фредерик Томас Йейтс. Родом он был из Пьюси, графство Уилтшир. Когда я расстраивался, он неизменно повторял: «Что было, то прошло. Слезами горю не поможешь. Не бери в голову».

Дед работал на железной дороге и сортировочных станциях в Суиндоне, а затем перебрался в Южный Уэльс, где строился новый сталелитейный завод. Там он встретил Софию Филлипс, ученицу портнихи из ателье в Кармартене. Они поженились и осели в Порт-Толботе. Вскоре на свет появились две девочки. Первой, в 1913 году, родилась моя мать Мюриэл.

Вторую, Дженни, дедову любимицу, унесла дифтерия, когда ей было девять. Моей матери тогда исполнилось двенадцать. Однажды за завтраком они услышали глухой удар на лестничной площадке наверху. Дед выскочил в коридор и увидел Дженни, осевшую у перил. Он взлетел по ступенькам и подхватил ее на руки. Девочка была мертва.

Мать рассказывала мне, что в день похорон Дженни, когда гроб выносили к катафалку, она слышала, как ее отец беспомощно, безутешно рыдал в узком проходе на заднем дворе.

Но на следующий день он как ни в чем не бывало вышел на работу, сел за рычаги своего крана на сталелитейном заводе. Когда его спросили, не хочет ли он взять пару отгулов, он отказался.

– Я ведь ее не верну, так? – сказал он. – К чему все это заново ворошить? Ее не вернуть. Умерла – значит умерла. Прошлое мертво – там ничего нет.

И он больше никогда не говорил о своей любимой дочери.

Но вернемся к дяде Эдди – Эдди Джеймсу, перед которым преклонялась вся родня и о котором говорили благоговейным шепотом: «Он часто ездит в Лондон. Ну, знаете, дела и все такое. Завтракает в поезде с самим Наем Бивеном, нашим министром здравоохранения».

Кроме того, дядя Эдди был редактором кардиффской газеты Western Mail. Он знал «больших шишек» в валлийском совете по образованию. Какой мне от этого мог быть прок, я понятия не имел.

Одним душным воскресным днем нас позвала в гости тетя Пэтти – выпить чаю и познакомиться с дядей Эдди. Когда отец вез нас на Эспланейд-авеню, где жила тетя Пэтти, мать, сидевшая впереди, обернулась ко мне. Я разлегся на заднем сиденье. Она велела сесть прямо.

– Не вздумай так развалиться у тети Пэтти! Сядь ровно, веди себя прилично и перестань ерзать. Не забудь сказать «пожалуйста» и «спасибо», когда тетя Пэтти угостит тебя пирогом. Не сутулься. И не мямли, когда дядя Эдди будет тебя о чем-нибудь спрашивать.

Я смотрел в окно машины на проплывающую мимо набережную, и мысли мои унеслись к нашему прошлому семейному визиту. Такое же похоронно-воскресное сборище. Собрался весь выводок Хопкинсов. По крайней мере мне так показалось. Две отцовские сестры Мими и Лорна, дядя Билли, дядя Джек и мой двоюродный брат Бобби – мы все набились как сельди в бочку в затхлую гостиную дома дяди Дэйви Чарльза и тети Нетти на улице Сент-Мэри.

Мать в сотый раз наказала мне сидеть прямо и говорить «пожалуйста» и «спасибо» всякий раз, когда тетушке Нетти вздумается предложить мне черствый валлийский кекс на изящной фарфоровой тарелочке в цветочек.

И тогда меня пронзила упоительная мысль: «Может, вскочить – прямо сейчас – и натурально слететь с катушек, как те психи из Бедлама? А что? Взять и спятить прямо здесь и сейчас – и расколотить эту дурацкую фарфоровую тарелочку в цветочек прямо о голову дорогой тетушки Нетти». Может, это и было первое зерно мести, посеянное в моем тугодумном мозгу. Зерно буйства и опасности.

Сидя в машине и вспоминая тот визит, я заметил, что отец смотрит на меня в зеркало заднего вида. Я поймал его взгляд и уже не в первый раз отметил, до чего же он похож на американского певца Бинга Кросби. И уставился на него в ответ. Непробиваемая отрешенность. Это его бесило.

– Понятия не имею, что из него выйдет. Он меня чертовски беспокоит, – бросил он матери.

– О господи, Дик, ну что ты заладил одно и то же. Хватит уже. И перестань чертыхаться. Надеюсь, ты у тети Пэтти дома так не будешь выражаться.

– Да к черту твою тетю Пэтти. Тетя Пэтти то, тетя Пэтти се. Святоши долбаные с Библией наперевес, вот они кто. Вся их чертова кодла.

– Тогда зачем мы к ним едем? Зачем мы вечно таскаемся к твоему отцу и твоим сестрам?

– Зачем? А потому что они при деньгах, вот зачем! Все надеемся – авось что-нибудь перепадет. Чушь собачья. Вот что это такое.

Тоска и Уныние, эти два жутких валлийских близнеца, ехали с нами в машине тем душным летним днем.

Наконец мы остановились у дома тети Пэтти на набережной.

Отец нажал на кнопку звонка. В глубине дома раздался перезвон. Входную дверь открыла пухлая молодая женщина в черном платье и белом чепчике горничной. Дик скорчил жене гримасу, словно говоря: «Прошу прощения, что дышу, тут у нас все так солидно, особняк с эркером».

Нас провели в гостиную и предложили располагаться. Тетя Пэтти скоро выйдет. Я сел рядом с матерью на диван. Старался держать спину прямо, хоть и не понимал, зачем это нужно. Отец стоял у занавешенного тюлем окна и разглядывал отдыхающих со всего Уэльса – детвора визжала и носилась, а вымотанные родители брели по тротуарам Эспланейд-авеню и набережной бок о бок с одинокими обитателями долин. В тот хмурый день, казалось, весь город высыпал на улицу.

Отец был в своем обычном взвинченном состоянии: он то и дело отдергивал занавеску и нервно постукивал ногтем по стеклу: «Странно, правда?»

– Что тут странного? – устало отозвалась мать.

– Все эти люди на улице. Что они делают?

– Они отдыхают, Дик. Люди так делают. Нормальные люди этим занимаются. Сел бы ты. И хватит барабанить по стеклу. Сам не свой от нервов.

– Да не хочу я садиться. Мне и так прекрасно. Который час?

– Не знаю. Три с чем-то.

Вдалеке негромко пробили часы. В комнату вошла тетя Пэтти. Настоящий викторианский матриарх – невысокая, коренастая, но с идеальной осанкой и властным голосом контральто.

Она подошла к отцу и протянула руку.

– Ричард. Как поживаешь?

– Здравствуйте, тетя Пэтти. Хорошо, спасибо.

– Рада слышать. Хорошо, хорошо. Очень хорошо. – Тетя Пэтти повернулась к матери. – Марджори, верно?

– Мюриэл, – ответила мать.

– Мюриэл. Ну да, конечно. Мюриэл. – Потом она бросила взгляд на меня. – А это тот самый мальчик?

– Да. Энтони.

– Энтони. Ну да, конечно. Энтони.

Мать подала мне знак – мол, скажи: «Здравствуйте, тетя Пэтти».

Я повиновался.

– Здравствуйте, тетя Пэтти.

Властная старушка смерила меня взглядом с головы до ног, а затем коснулась моего лица.

– Так это ты у нас проблемный мальчик, да?

– Наверное, – выдавил я.

Мать засуетилась.

– Он не проблемный, тетя Пэтти. Просто немного тугодум, вот и все.

– А тугодум – это, по-твоему, не проблема? – отозвалась тетя Пэтти.

Повисла тишина. Тетя Пэтти снова окинула меня оценивающим взглядом. Поправила галстук. Надо было срочно что-то улучшать в этой картине.

– Наш Эдди сказал, что Энтони нужна помощь с поступлением в хорошую школу. Что произошло в школе Вест-Мон? – спросила тетя Пэтти.

– Ему там было очень тяжело, – ответила мать.

– Ну, знаете ли, в жизни не всегда бывает легко, – отозвалась тетя Пэтти. – В школу все равно надо ходить. Что ты ему подыскиваешь, Ричард?

– Мы надеемся устроить его в классическую школу Коубриджа.

Тетя Пэтти смахнула с блузки невидимые пылинки.

– Коубридж принимает только сыновей из семей профессионалов – врачей, адвокатов. Вы понимаете, о чем я. А сыновей торговцев… Ну, для мальчиков из таких семей лучше всего подходит как раз Вест-Мон. Вы хотите, чтобы Эдди дернул за пару ниточек. Так?

Мать ответила:

– Если это вообще возможно…

Отец пробурчал что-то насчет того, что нам, наверное, пора.

Неловкая пауза. Детские голоса с улицы. Автомобильный гудок.

– Ну что ж, – сказала тетя Пэтти. – Не желаете ли чаю?

Она подошла к двери, крикнула «Бесси, приготовь чай для гостей!» и, вернувшись, добавила:

– Эдди сейчас подойдет. После обеда Эдди непременно нужно вздремнуть. Сами знаете, как это бывает.

Отец не мог упустить случая съязвить:

– Каждый день после обеда? С чего бы? Он что, так устает?

На лице – воплощенная невинность. Мать метнула в него испепеляющий взгляд. Она-то знала, на что он способен.

– Ну, ты же понимаешь, Ричард. Он очень занятой человек. Пост редактора в Western Mail, Валлийский совет по образованию. Завтра, например, он едет в Лондон. На семичасовом поезде из Кардиффа. У него запланирована встреча с мистером Бивеном и…

– Да что вы говорите! Знаком с самим Наем Бивеном? Вращается в высших кругах, значит?

Его тихий сарказм оказался выше понимания тети Пэтти.

– Да, можно и так сказать, Ричард. Можно и так сказать. Ни секунды покоя.

Она обернулась к дверям.

– А вот и Эдди.

В комнату вошел Эдди Джеймс – Великий Эдди. Внушительный мужчина с благородной сединой в волосах и в массивных очках в черной оправе. Дядя Эдди пересек комнату, подошел к отцу и стиснул ему руку так, что кости хрустнули, – рукопожатие старых друзей.

– Ричард! Я прекрасно знаю вашего отца. – Говорил он на отточенном валлийском английском, с раскатистыми баритональными гласными, точно оперный певец. – Дорогой Артур Ричард! Как там поживает этот старый прохвост? Все еще в гуще дел Лейбористской партии, надо полагать?

Отец был сражен наповал напором дяди Эдди.

– Ну, вы же знаете, как оно бывает, дядя Эдди, он ведь уже не молод. Отошел от дел несколько лет назад.

– Мы все не молодеем, Ричард. Катимся под горку, как говорится. – Дядя Эдди повернулся и кивнул моей матери. – Миссис Хопкинс.

– Мюриэл, – поправила тетя Пэтти.

– Мюриэл. Ну разумеется.

С высоты своей благодушной приветливости дядя Эдди уставился на меня так, словно изучал образец инопланетной жизни.

– А вы, молодой человек, тот самый тугодум? Верно?

Мать, как по сигналу, зашептала мне: «Выпрямись, вынь руки из карманов и поздоровайся с дядей Эдди».

Я повиновался.

– Так. Значит, твои мать и отец за тебя переживают, правильно?

– Наверное, – тихо ответил я.

– Говори громче. Не мямли.

Дядя Эдди плюхнулся в кресло.

– В чем ты хорош?

Я стоял перед этим величавым седовласым суперменом и не мог выдавить ни слова.

Отец неожиданно пришел мне на выручку.

– Расскажи дяде Эдди про свое увлечение астрономией.

Дядя Эдди окинул меня взглядом – будто заново оценивал жалкого мальчишку, стоящего перед ним.

– Астрономия, значит? Мой любимый предмет, – сказал он. – Ну, выкладывай, что знаешь.

– Я знаю названия девяти планет, – пробормотал я.

– Говори громче. Не слышу, – сказал он.

– Я знаю названия девяти планет, – повторил я.

– Ну, валяй.

Я оттарабанил:

– Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун и Плутон. Меркурий ближе всех к Солнцу.

– Молодец, хорошо.

Мама одобрительно хмыкнула.

Дядя Эдди не унимался:

– А что еще знаешь?

– Солнце расположено в восьми с половиной световых минутах от Земли, в 93 миллионах миль отсюда, а ближайшая к нам галактика – Андромеда, и до нее два с половиной миллиона световых лет, а Галилей нажил себе неприятности, заявив, что Солнце – центр Солнечной системы, а полковник Фосетт бесследно сгинул в амазонских джунглях, а «Титаник» напоролся на айсберг в 1912 году, а Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке – самое высокое здание в мире, 1250 футов.

– Ну надо же, – сказал дядя Эдди. – И откуда ты все это знаешь?

– Из «Детской энциклопедии» Артура Ми. Отец купил мне ее, когда мне было шесть.

Это был один из лучших подарков в моей жизни. В тот день я побывал у зубного, и было очень больно. А когда мы вернулись домой, на пороге стояла большая коробка. Она оказалась такой тяжелой, что матери пришлось позвать мистера Джона, нашего соседа, – вдвоем они затащили ее в дом, подняли наверх и распаковали на столе. Это была энциклопедия в десяти томах. Десять безупречных синих книг в ряд – и все это для меня одного.

Хотя день выдался прекрасный и солнечный, меня уложили в постель – отходить после визита к стоматологу. В тот же день я начал читать и в итоге одолел все десять томов. Сначала проглотил страницы о Бетховене и Моцарте, а после этого перешел к разделам «Природа», «Земля», «Все страны мира» и «Славные деяния». Я перечитывал эти книги раз за разом, пока обложки не начали отваливаться, и без малейших усилий запомнил длину всех крупнейших рек мира, а также столицы и флаги всех государств.

Своей декламацией я буквально парализовал всех присутствующих в комнате, но продолжал сыпать фактами до тех пор, пока отец не подошел сзади, не положил руку мне на голову и не сказал, что не стоит утомлять дядю Эдди.

– На сегодня хватит.

Я умолк, но дядя Эдди сказал отцу:

– Все в порядке, Ричард. Пусть мальчик говорит. Ему, похоже, есть что сказать.

Эдди посмотрел на меня – уже не сурово, а с некоторой симпатией.

– А что у тебя с чтением, Энтони? Какие книги тебе нравятся? У тебя есть любимая книга?

– «Ветер в ивах» Кеннета Грэма, «Пресвитер Иоанн» Джона Бакена, «Оливер Твист» и «Большие надежды» Чарльза Диккенса.

– «Большие надежды»? Бог ты мой. Чарльз Диккенс, значит? И кто у тебя любимый персонаж? Пип?

– Нет, каторжник Абель Мэгвич. А еще в «Оливере Твисте» мне нравятся Феджин и Билл Сайкс.

– Батюшки. Мистер Мэгвич, вот как? Злодей. Ну надо же. А Феджин – тот еще прохвост, правда? И Билл Сайкс. А Шекспир? Шекспир тебе нравится?

– Да, «Гамлет». – И я затянул: – «Быть или не быть, – таков вопрос; что благородней духом, – покоряться пращам и стрелам яростной судьбы иль, ополчась на море смут, сразить их противоборством?» И еще «Юлий Цезарь». Мне нравится речь Марка Антония – «Великий Цезарь! Ты лежишь во прахе?» – и его «Друзья, сограждане, внемлите мне»[5].

Дядя Эдди расхохотался.

– Господи помилуй, хватит, хватит.

Триумф. По комнате прокатился легкий смешок. По-моему, даже тетя Пэтти усмехнулась.

Вердикт дяди Эдди:

– Что ж, Ричард и Мардж… простите, Мюриэл… я полагаю, Энтони – просто мечтатель. Вот и все. Мечтатель. Вполне возможно, он еще всех нас удивит в один прекрасный день. Кто знает? Он ведь пишет? Как у него с правописанием?

– Очень хорошо, – ответила мать. – Он, по-моему, каждый день читает энциклопедии, и хорошо рисует, и играет на пианино. «Лунную сонату».

Они купили мне пианино, чтобы поощрять мои интересы, и это сработало. Я обожал играть на пианино и рисовать.

Дядя Эдди кивнул. Внезапно он величественно поднялся из своего кресла.

– Что ж, я считаю, ему не хватает дисциплины. Дополнительные занятия. Я завтра утром уезжаю в Лондон, довольно рано, собственно говоря, но я позвоню директору Коубриджской школы мистеру Идвалу Рису. Он превосходный человек – Кембридж, знаете ли. Да. Позвоню ему сегодня вечером или завтра. Лучше завтра. Позвоню из Лондона. Посмотрим, что можно сделать. Но мальчику определенно нужны дополнительные уроки арифметики и алгебры.

По дороге в Порт-Толбот мать сказала, что гордится мной. Отец покосился на меня в зеркало заднего вида.

– Да. Ну что ж, будем надеяться, дядя Эдди сможет подергать за ниточки.

И дядя Эдди смог. Благодаря ему и «Детской энциклопедии» Артура Ми меня приняли в Коубридж летом 1951 года в возрасте 13 лет. Я добился своего. По крайней мере так мне тогда казалось.