Серым воскресным утром 1941 года в песчаных дюнах на пляже Аберавон отцовский приятель Клифф Мэзерс протянул мне леденец. Тогда, в военные годы, сладостей мы почти не видели. То было время карточной системы. Замешкавшись, я уронил леденец в песок и разревелся. Отец с Клиффом только рассмеялись. Мне дали вторую конфету. Отец наклонился, чтобы меня успокоить. Слезы высохли. Клифф сделал фото. Одно из самых ранних моих воспоминаний. Мне было три года.

Сейчас, в свои 87, я иногда поглядываю на этот снимок, и мне так и хочется сказать тому растерянному мальчугану: «Мы справились, парень».

Как и большинство детей, я испытывал тревогу и замешательство. Но таково уж детство – ты слишком юн, чтобы постичь хоть какой-то смысл бытия. Это странное ощущение – что я запутался и не справляюсь – сопровождало меня всю жизнь. Я удивлен – или лучше сказать озадачен? Ошарашен? Да, ошарашен – тем, что я все еще тут. Этому нет объяснений.

Неизгладимая метка, впечатанная в мое нутро, – чувство вечной неприкаянности.

Но я оказался крепким орешком. Именно таким был мой отец – не признавал ни глупостей, ни нежностей. Его главное наставление: «Просто делай свое дело. Держи хвост пистолетом и не ной». Неплохой совет. И второй: «Жизнь – штука суровая. Ну и что? Не сдавайся». Жестковато, конечно, но это помогло мне выстоять. Таков был он, мой старик. Ричард Артур Хопкинс.

Его больше нет, он умер. Существует ли он в каком-то другом измерении – в загробном мире или где-то еще, что мы себе придумываем в утешение, – я не знаю. Но он засел глубоко во мне, как острые осколки битого фарфора.

Жизнь моя – одиночество. Так было всегда. Ну и ладно, невелика беда. Даже неплохое вышло путешествие, если разобраться, – потому что я не жертва. Я нашел применение этим черепкам – одиночеству, отчужденности, тревоге, как их ни назови. И теперь я им благодарен. Эти занозы и внутренние шпоры не давали мне остановиться – и в конце концов привели туда, где я сейчас.