Наша жизнь – это сон. Иногда мы просыпаемся ровно настолько, чтобы понять: нам снится сон.

В конце 1960-х отец продал пекарню. Для выхода на покой он был слишком молод – 54 года, но выбора не оставалось. Сталелитейная промышленность загибалась. Местные инженерные гении решили протянуть через город скоростную автомагистраль; проект подавали как необходимое зло, но в результате мелкий бизнес оказался на обочине и массово прогорел.

Для отца выход на пенсию был сродни медленной смерти, и он принялся искать, чем бы заняться. Ему всегда хотелось держать собственный паб. Читал он немного, но его любимым писателем был эдвардианский романист Уорик Дипинг, который весьма романтично описывал культуру пабов. Поэтому отец разослал резюме на должность управляющего сразу в несколько заведений. Ему была жизненно необходима связь с людьми. И в 1968 году он получил место в Ship Inn – одном из тех новомодных псевдофахверковых заведений – в Карлеоне, графство Гвент.

Наконец-то он нашел свое место. И по-своему был счастлив. Они с матерью вели дело вдвоем: она готовила обеды, а он стоял за барной стойкой. Выпивка придавала ему куража, и он развлекал посетителей бесконечными байками из собственной жизни. Завсегдатаи были от него в восторге.

– Тебе бы свое комедийное шоу вести, Дикки-бой, – говорили они.

– Поздно уже, черт подери, – отвечал он, протирая стойку.

Однако постепенно его настроение становилось все мрачнее. Порой он мог ни с того ни с сего расплакаться. К концу жизни тревога и тоска терзали его все сильнее, и чем неудержимее он пил, тем чаще заговаривал о смерти. Он смотрел на меня как на чужого. По правде говоря, мы и были чужими – бесконечно далекими друг от друга. Разделенными чем-то, что так и осталось невысказанным.

– И как, черт возьми, ты всему этому выучился? – часто спрашивал он, имея в виду мое актерство.

– Да я и сам не знаю, – сказал я. – Просто взял и выучился.

– Чудной ты парень. В школе-то был тупее полена. Это уж точно. Вечно витал в облаках.

Как-то воскресным утром мы оказались вдвоем в пустом баре незадолго до открытия. Я помогал ему расставлять стулья. Он устал, был подавлен и встревожен, тяжело дышал. Я не слышал ничего, кроме его хриплого дыхания и шума машин снаружи, проезжающих по мосту.

Он никогда не брал выходных. Мать очень тревожилась за его здоровье. Умоляла сделать перерыв. «Ты так долго не протянешь. Ты же загонишь себя в могилу», – говорила она.

К тому времени у него уже случались приступы удушья. Они его порядком напугали. Но сдаваться он не собирался. Даже к врачу на осмотр идти отказывался – слышать об этом не желал.

– Со мной все в порядке, – твердил он. – А все эти врачи – просто сборище чертовых шарлатанов.

В то холодное воскресенье он сидел за маленьким столиком у окна. На улице было сыро и пасмурно. Я спросил, хорошо ли он себя чувствует. Он кивнул.

– Да, все путем. Просто нужно посидеть. Старею, черт возьми, вот и все.

Он отвернулся к окну, разглядывая тяжелое серое небо, поля, реку, деревья в дымке. Мимо проехали велосипедисты в желтых дождевиках. Это лишь добавило уныния.

– Воскресенье, воскресенье… и опять чертово воскресенье, – пробормотал он. – Всю жизнь ненавидел воскресенья. Какого дьявола мы тут торчим? Я-то думал, это будет спасением. Много лет мечтал завести свой паб…

Он повернулся ко мне.

– Помнишь ту котсуолдскую деревушку? Это был Бродвей? Или Чиппинг-Кампден?

– Бродвей.

– Ну да. Там еще паб продавался, а тетя Пэтти собиралась помочь нам его купить, помнишь?

– Да, помню. Это было в июле 1949-го.

– И как, черт возьми, ты умудрился это запомнить?

Я пожал плечами.

– Одному богу известно, какого черта она вообще туда полезла, – сказал он.

– Кто?

– Тетка Пэтти, кто же еще, черт бы ее побрал.

Он снова отвернулся к окну, глядя на проезжающие машины.

– А ведь казалось, дело выгорит. Но нет. Ей вдруг взбрело в голову, что паб не принесет прибыли. Скаредная старая ханжа, мать ее. Значит 1949-й? И ты запомнил?

– Да. Июль 1949-го. Паб стоял в верхнем конце Бродвея. Маленький сельский паб. Ты, тетя Пэтти и тетя Рода зашли посмотреть, что там внутри. А я остался в машине. Когда вы вышли, вид у тебя был разочарованный.

– В любом случае они обе уже в могиле. Вот тебе и все их богатство. – Старик не отрывал взгляда от окна. – Чертовщина какая-то, правда? Всю жизнь мечтал о пабе, и вот – держу паб в этой богом забытой дыре, а суть все та же. Встаешь утром, смотришь в зеркало. Та же рожа, только старше. Чертовы ноги отваливаются. Чего мы все ищем, а? Все равно что уткнуться в глухую стену. – Он посмотрел на меня: – Прочти-ка снова тот кусок – как его – про череп… Йорик? Из «Гамлета», да? Йорик, шут, верно?

Я терпеть не мог читать стихи по заказу – особенно Шекспира, – хотя помнил наизусть уйму отрывков и порой, набравшись в дрова, ловил себя на том, что ни с того ни с сего декламирую их. Еще школьником я вызубрил несколько длинных шекспировских монологов и стихотворения Т. С. Элиота и Дилана Томаса[63] – не ради того, чтобы пощеголять эрудицией, а чтобы доказать самому себе: мои мозги не настолько безнадежны, как твердили все вокруг.

«Увы, бедный Йорик! Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик; он тысячу раз носил меня на спине…»

Когда я закончил монолог, старик молча поднялся и ушел в подсобку. Я слышал, как он там плачет, но когда он вернулся, то сделал вид, будто ничего не произошло.

Мать совершенно измоталась из-за его неприкаянности. Она была ему бесконечно предана, но порой в сердцах клялась, что из-за него закончит дни в сумасшедшем доме.

– Видит бог, – говорила она, – это все равно что жить с пятью разными людьми одновременно.

Его бестактность то и дело ставила ее в неловкое положение. Помню, после похорон деда мы уже развернулись, чтобы уйти с кладбища. Отец поглядел на маминого дядю Хью, тщедушного типа, и выдал:

– А тебе-то, дядя Хью, какой смысл домой возвращаться?

Дядя Хью лишь расхохотался.

– Ты, Ричард, за словом в карман не лезешь. – Потом снова рассмеялся и добавил: – Все мы туда отправимся.

Дядя Хью умер спустя примерно год.

И время Дика Хопкинса, похоже, подходило к концу.

Отец почти никогда не уезжал далеко от дома, но при этом знал все главные дороги мира: в Уэльсе, в малийском Тимбукту, в египетском Сиди-Баррани. Он отчаянно мечтал путешествовать. Куда угодно, хоть на край света. Он бережно хранил свой потрепанный дорожный атлас. Эта книга его завораживала. Но воспользоваться ею по назначению ему так и не довелось. Вместо этого он мечтал.

Как-то душным воскресным днем, когда я был еще мальчишкой, мы устроили одну из наших редких семейных вылазок – отправились втроем к церкви Святого Джайлза в Сток-Поджесе, графство Бакингемшир, где поэт Томас Грей[64] сочинил свою знаменитую «Элегию, написанную на сельском кладбище».

Мать, разумеется, тут же завела свою обычную песню:

– Ох, Дик, ну почему ты вечно выбираешь что-то такое тоскливое? Стихи про смерть, Гитлер, война… Сплошной мрак.

Благодаря своим картам он знал расположение церкви Святого Джайлза и ориентировался на окрестных улицах так, будто это был его родной город. На кладбище он сразу нашел могилу Томаса Грея.

У могилы поэта стояло несколько человек – в основном типичные английские туристы, тихие, вежливые, разговаривавшие полушепотом. Чуть поодаль держалась американская пара средних лет. Что они американцы, было видно по одежде. На мужчине был зеленый клетчатый пиджак и очки в серой оправе, а в руках он держал фотоаппарат. Мой отец, никогда не лезший за словом в карман, тут же поинтересовался, как их зовут и откуда они родом.

Мужчину звали Дейл Ли, жену – Бетти; приехали они из Маскоги, штат Оклахома. Дейл протянул отцу визитку и рассказал, что в конце войны служил в пехоте. Его часть стояла под Виндзором – солдаты готовились к высадке в Нормандии. Тем временем его жена разговорилась с моей матерью. Миссис Ли рассказала, что ее муж давно мечтал вернуться в Англию, вновь побывать в деревушках Бакингемшира. И что он очень любит элегию Томаса Грея. Мама рассмеялась и сказала:

– О да, мой муж точно такой же. Обожает эту элегию. Хотя она такая мрачная.

Мистер Ли услышал это и мягко возразил:

– О нет, мэм, я бы так не сказал. Она здорово поддержала меня в тяжелые времена. Я выучил ее еще до войны и находил в ней огромное утешение. Да, сэр, несмотря на все ужасы войны, она помогла мне выжить, можно сказать. Вот так вот, мэм.

А затем мистер Ли и мой отец принялись наперебой декламировать любимое стихотворение. Это звучало как слаженный дуэт – они по очереди подхватывали строки, один с валлийским акцентом, другой с американским.

Вечерело, солнце клонилось к закату. Те несколько английских туристов заслушались двух мужчин, читавших стихотворение, и вежливо захлопали: «Браво. Превосходно. Благодарим вас».

Это был тихий звездный час моего старика. Таких минут в его жизни было до обидного мало, поэтому в моей памяти этот день отпечатался как национальный праздник – день, когда пекарь и бармен побыл поэтом.

* * *

От отца мне досталась любовь не только к поэзии, но и к выпивке. Пьянство – наша семейная традиция. Дядя Джим, паршивая овца с материнской стороны, был одним из героев моего детства. Он работал на судоверфях Глазго и был настоящим суровым мужиком. Дед рассказывал мне о нем исключительно в назидательных целях: мол, дядя Джим – бродяга, прохвост, пропащая душа.

Естественно, я немедленно захотел стать прохвостом.

Я заявил деду, что хочу быть как дядя Джим.

– Когда я вырасту, стану бродягой.

– Бродягой? Хочешь стать бездомным оборванцем?

– Да. Как дядя Джим.

Бабушка пришла в ужас, но дед меня понял.

– Дядя Джим мутный тип, и доверять ему, конечно, не стоило, но с ним всегда было жутко весело, мы ухохатывались до слез!

Дядя Джим умер в психиатрической лечебнице в Глазго. Допился до смерти.

Я же был свято уверен, что смогу взять от выпивки только веселье, оставив весь мрак за бортом. Во всяком случае я на это надеялся. Ведь только выпив, я мог почувствовать себя нормальным человеком. Это было универсальное средство для решения любой проблемы: расслабиться, хорошенько захмелеть или вообще надраться в стельку. Алкоголь делал все вокруг лучше. Ну, почти все.

По-настоящему серьезно я начал пить в первой половине 1960-х. До этого я, конечно, выпивал – пиво от случая к случаю, редкие пьяные драки во время службы в армии. Но в какой-то момент я стал пить так, как пили многие в актерской среде, да и не только они. Три мартини за ланчем были нормой. В творческих кругах это и вовсе считалось чуть ли не производственной необходимостью.

И потом, это же весело! Хамфри Богарт язвительно цедил: «Никогда не доверяй тому, кто не пьет. Весь этот мир отстает от нас на три рюмки». По его словам, если бы мировые лидеры умели просто расслабиться за выпивкой, никакая ООН не понадобилась бы.

Однажды ночью полицейские в Беверли-Хиллз остановили машину Богарта. Он катался по городу с двумя приятелями-актерами, все трое были пьяными в дым. Один из патрульных наклонился к открытому окну и – без сомнения, сраженный наповал амбре из скотча и табака, – спросил:

– Вы пили, мистер Богарт?

– А то, – ответил тот. – Чем еще, черт возьми, мне заниматься в три часа ночи?

В тюрьму его не забрали. Дело было в Лос-Анджелесе, а он был не кем-нибудь, а Хамфри Богартом.

– Только езжайте помедленнее, – сказал коп и махнул рукой, разрешая проезд.

Когда кто-нибудь начинал допытываться, почему я столько пью, я отвечал: «Хочешь поскандалить? Задай мне этот вопрос еще раз».

Правда же заключалась в том, что любая новость – хорошая или дурная – была для меня отличным поводом выпить. На заре карьеры, празднуя маленькие победы, я чувствовал прилив энергии, которая требовала выхода: «Надо отметить! Мы это заслужили!» А когда накатывало одиночество, алкоголь был единственным способом проломить стену между мной и остальными, чтобы почувствовать хоть какую-то связь с миром, надо расслабиться и повеселиться!

Помню, на какой-то постановке одному из ассистентов поручили неблагодарную задачу: после спектакля довести меня до гостиницы так, чтобы я не зашел ни в один бар. В итоге я просто таскал этого бедолагу за собой из бара в бар и с превеликим удовольствием напоил его в хлам. Позже этот парень стал знаменитым театральным продюсером – это был Скотт Рудин[66]. Но тогда он был просто ассистентом, который с треском провалил невыполнимую миссию – доставить меня в трезвости и сохранности – и получил за это нагоняй от начальства.

Как и дядя Джим, я превратился в одного из тех славных пьянчуг, которые вечно ищут приключений на свою голову. Что бы ни представлял собой алкоголизм – со всеми его симптомами и причудами, – у меня на руках оказался флеш-рояль. Стоило мне зарядиться, как я шел напролом, на всех парах, я Буксирщица Энни, я моряк Попай[67], я такой, какой есть, и я – Тони-Тигр[68], тигр, тигр, яркий свет, в валлийских чащах жуткий след[69], я держу тигра за хвост. Я прохвост, иду вразнос!

Время от времени я приходил к выводу, что люди, «обеспокоенные» моим пьянством, правы и что было бы разумнее пить умеренно. А что, можно попробовать! Самодисциплина – вот ключ ко всему! Умеренность во всем. Сбавь обороты. Не гони. Фантастика. Я выпивал на вечеринке один бокал, потом второй, потом начинал подумывать о том, чтобы остановиться. А потом наливал себе третий – чтобы от души отпраздновать свое потрясающее благоразумие.

Большинство актеров в те времена слыли «гуляками» (то есть были буйными пьяницами). В этом списке сияли самые звездные имена: Питер О’Тул, Ричард Харрис, Оливер Рид, Ричард Бертон, Никол Уильямсон, Роберт Стивенс, Уилфрид Лоусон. Легендарные кутилы, шумные герои театра 1960-х, и каждый из них был невероятно талантлив. Я провалился в ту же кроличью нору. Вот только я не был компанейским выпивохой, пить предпочитал в одиночестве.

В 1963 году в британский прокат вышли «Дни вина и роз» – серьезный, мелодраматичный и довольно сентиментальный фильм с Джеком Леммоном и Ли Ремик[70] в главных ролях. Мне всегда нравился Джек Леммон. Он смешил меня до слез, особенно в фильме «В джазе только девушки» с Мэрилин Монро и Тони Кертисом. Понятия не имея о сюжете нового фильма, я пригласил девушку в местный кинотеатр в Лестере. Думал, мы посмотрим на игру Джека Леммона и от души посмеемся.

Был промозглый воскресный полдень. Вступительная песня показалась мне чересчур романтичной для комедии – слащавая голливудская мелодия, которую хор голосов делал еще более приторной. Музыка Генри Манчини, стихи Джонни Мерсера. «Стильно», – подумал. Я всегда обращал внимание на музыкальные титры – еще одна порция имен для моего мозга-картотеки и без того забитого всякими бесполезными сведениями.

Фильм открывается сценой в шумном городском баре. Джо (Джек Леммон) – ловкач и прожигатель жизни, работает в какой-то корпорации и в основном занимается тем, что нанимает молоденьких девушек в качестве эскортниц для кучки стареющих боссов. Он знакомится с одной из этих девушек – красоткой Кирстен (Ли Ремик). Начинается роман, и сразу становится ясно, что эта любовная история будет бурной.

«Ой-ой», – подумал я. Этот сюжет смутно напомнил мне «Потерянный уик-энд»[71] – фильм, который я смотрел с отцом, когда мне было девять. (Тогда, не подозревая, что это фильм – предостережение об алкоголизме, я просто с восторгом пялился на галлюцинации, лезущие из стены.)

Мне хотелось посмеяться, а не любоваться слезливой мелодрамой в мягком фокусе. Джо и Кирстен сближаются. В одной из следующих сцен оба стоят на краю причала в Сан-Франциско. Глубокая ночь. Джо изрядно набрался. Кирстен пребывает в романтическом, хмельном состоянии. Я все ждал, когда начнется смешное: ну давай же, рассмеши меня!

Джо заглядывает в почти пустую бутылку Jack Daniel’s, допивает последнюю каплю и роняет бутылку в воду. Оба смотрят, как она уходит на дно. Музыка Манчини. Кирстен мечтательно произносит строки из стихотворения Эрнеста Доусона[72]:

Стихи были мне незнакомы, но я каким-то внутренним чутьем осознал заключенную в них истину. Я всегда знал, что жизнь – это сон. Возможно, это была сентиментальная чепуха, но она зацепила что-то очень глубоко внутри меня.

В последней сцене фильма Джо удалось завязать, но Кирстен остается пленницей этого кошмара. Она умоляет Джо вернуться к ней – снова начать пить. Без выпивки мир кажется ей грязным. Джо отказывается. Он вынужден ее отпустить. Кирстен уходит, и это самый невыносимый момент. Джо смотрит из окна, как она идет по улице, неоновая вывеска «БАР» мигает, вспыхивает, гаснет. Экран уходит в черноту. Снова звучит печальная музыка.

Я знал, что это и моя проблема, но мысленно все еще разделял путь Кирстен, а не Джо. Иногда я брал себя в руки и не пил неделю или две. Три недели – это был мой потолок. Дальше мне начинало казаться, что я схожу с ума. Меня изводила невыносимая нехватка энергии. Возможно, это была подсознательная тяга к смерти. Понятия не имею. Пройдет еще 12 лет, прежде чем я разрублю этот узел и шагну в новый мир. Двенадцать лет, на протяжении которых бутылка за бутылкой будут падать из моих рук в воду.