Планария (Planaria) – общее наименование плоских червей длиной 20–30 миллиметров. Относятся к отряду трехветвистокишечных планарий. Обитают в том числе и в горных ручьях. Часто используются в экспериментальных исследованиях по воспроизведению. (Толковый словарь “Дайдзирин”, 2-ое издание)

– В следующей жизни стану планарией, – сказала вдруг я.

Мы болтали за выпивкой, и тут все присутствующие с интересом на меня посмотрели: трое коллег с моей прошлой подработки, а еще сидевший рядом бойфренд.

– Это что еще за планария?

– А, знаю. Такая милашка, похожая на ангелочка, которая плавает под айсбергами и покачивается.

– Это разве не клионе, морской ангел?

Я звякнула бокалом с бурбоном Four Roses, чтобы остановить разговоры.

– Нет-нет. По размеру они одинаковые, но планария живет не в океане, а в чистых горных ручьях.

– А-а, – хором сказали коллеги, две девушки и парнишка помладше. Бойфренд уже тысячи раз слышал от меня эту историю, поэтому он молча подъедал закуски.

– Я недавно видела по телевизору. Они обитают под камнями в горных реках, в водных дорожках рисовых полей, где не применяют пестициды. Такие коричневые, размером где-то сантиметр, похожи на пиявок. Головка у них треугольная, и видок – немного пошловатый.

– В смысле пошловатый? – И все захохотали. Я осушила бокал и попросила повторить. Мы пили уже где-то около трех часов. Девушки и бойфренд уже с алкоголя перешли на улун.

– А почему ты хочешь стать вот этой вот, а, Харука? – спросил двадцатилетний парнишка, единственный, кто продолжал пить. Я хотела ответить, но одна из девушек встряла в разговор:

– Мне кажется, я могу понять. Им достаточно покачиваться в чистой воде, можно вообще ни о чем не думать.

– Да ну. Гадость какая: то ли пиявка, то ли головка сами знаете чего. Я вот в следующей жизни хочу быть супермоделью.

– Ну и сравнила, головка… А еще девушка.

Разговор ушел в сторону. Я рассердилась и сказала нарочно громким голосом:

– Так вот, планария… Сколько ее ни режь, она не умрет.

Все с изумлением посмотрели на меня.

– Можно разрезать ее на три части, и они возьмут, оживут и превратятся в трех новых планарий. Да что там три, хоть на десять частей разрежь. Они, как хвосты ящерицы, быстренько вытянутся и превратятся в десятерых.

От моего объяснения, до странности увлеченного и в то же время детского, все на мгновение потеряли дар речи. Нам принесли напитки, девушки открыли меню, советуясь, что бы им съесть из сладкого.

– Это правда? – Вопросы теперь задавал только парнишка, а я вещала с пьяным энтузиазмом.

– Говорю же, правда. Даже у тех, у кого остался только кусочек хвоста, в конце концов вырастает головка, и они воскресают.

– Перестань, Харука, – тихо сказал бойфренд. В закусочной было шумно, но, похоже, троица, сидевшая напротив нас, ничего не услышала.

– Планария – это членистоногое?

– А? Членистоногое – это что?

– Ну-у, типа гусеницы или червяка?

– Нет, она на пиявку похожа.

– Простейшее, что ли?

– Не знаю таких подробностей. Но, наверное, нет. Вроде если ничего с ней не делать, она вырастает и делится на две части. – Я наклонилась и заговорила еще громче. – Уж не знаю. Разве это не чертовски круто? Режешь ее, режешь, режешь, а она возрождается. Вот у меня, например, рак груди, да? И я думаю, классно же родиться такой планарией: отрежут тебе сиську, а она возьмет и вырастет, и не надо тратить ни времени, ни денег на пластические операции.

Думала, они посмеются, но парнишка только неловко улыбнулся; девушки, выбиравшие между молоком с тапиокой или клубничным шербетом, опустили глаза от отвращения.

– А не пора ли нам? – сказал бойфренд и встал, не дожидаясь ответа. У всех на лицах явно было написано чувство облегчения.

– Веди себя прилично, – возмущенно сказал Хёскэ, заводя двигатель. – Всем было неприятно. Что за дурацкая привычка у тебя, Рун-тян?

– А я тайны из этого не делаю. Все же знают.

– Я не об этом. Почему, когда все пьют и всем хорошо, ты начинаешь молоть какую-то ерунду. Как будто хочешь всем испортить настроение.

Вот оно что. То есть мой рак груди – это ерунда, получается. Ну-ну, подумала я, но ругаться с Хёскэ не стала.

– Давай ты не будешь больше говорить о своей болезни. Ты, Рун-тян, так всех друзей растеряешь. Я теперь беспокоюсь о нашей следующей вечеринке. Ведь на ней будут мои друзья. Не веди себя с ними так, как сегодня.

Рун-тян – это, ясное дело, я. Харука – Хару – Харурун – Рун – Рун-тян. Так и осталось. При чужих людях мы, в общем-то, называем друг друга по именам, а когда остаемся вдвоем, превращаемся в Рун-тян и Хиётти. Я, конечно, понимаю, что влюбленные наедине ведут себя как дети, но всякий раз, когда слышу “Рун-тян”, немного содрогаюсь.

– Что-то меня опять, кажется, подташнивает, – пробормотала я, как только он затормозил на светофоре.

– Ты слишком много выпила. Говоришь, что тебе плохо, а сама выпиваешь по несколько раз в неделю. Может, прекратишь пить и начнешь ходить в спортивный клуб? Тогда, наверное, и похудеешь хоть немного.

В закусочной он практически ничего не говорил, а стоило нам остаться наедине, как залился соловьем. В присутствии других Хёскэ становился немногословен, потому что стеснялся, ну и потому еще, что учился всего лишь на третьем курсе университета. Несмотря на молодость, он обладал практической смекалкой и был куда благоразумнее, чем я, а на людях уважал меня – ведь я была старше его на четыре года.

– Рун-тян, зайдешь ко мне? – неожиданно сладко заговорил Хёскэ.

Сказала же тебе, что плохо себя чувствую. Домой меня вези, прямо домой.

Подумала я, но не смогла произнести вслух. Хиётти меня любит. Я, хотя и с трудом, не теряю самообладания именно поэтому. И если я лишусь опоры, то рухну, стану причинять еще больше неудобства чужим людям и своей семье и в конце концов взорвусь. Так и будет.

В позапрошлом году у меня отрезали правую грудь: рак. За месяц до моего двадцатичетырехлетия. Тогда это было как гром среди ясного неба. Сейчас же, оглядываясь назад, я считаю, что это не так. Двадцать три предыдущих года, в общем-то, ясными и не были. Я невезучая и, сдается мне, вечно сталкиваюсь с тем, чего мне больше всего не хотелось. Если уж не везет, так не везет во всем.

Но тогда, конечно, таких глубоких мыслей у меня не возникало. Я только и делала, что рыдала, находясь под самым сильным впечатлением в моей жизни. Врач сказал, что у меня четвертая стадия и операцию надо делать немедленно.

Во время первой операции мне удалили опухоль прямо под соском и жировые клетки вокруг нее, а в следующем году сделали пластическую операцию, используя кожу со спины. Звучит просто, но мне было невероятно тяжело и физически, и психологически. И пластическая операция вряд ли поможет моей груди стать точно такой, как раньше. Даже сейчас, полгода спустя, вокруг груди оставались здоровенные шрамы. На спине – свежий след размером в пятнадцать сантиметров, как будто от удара катаной. К тому же пластику сосков делают после того, как все придет в норму, так что сейчас у моей фальшивой груди нет соска. Раньше мне хотелось сделать его как можно скорее, но стоит подумать о том, что придется опять ложиться под нож в больницу, подвергать себя наркозу, как хочется плюнуть на все и оставить как есть.

С Хёскэ мы познакомились незадолго до того, как у меня обнаружили рак. Я встречалась тогда с другим бойфрендом, постарше. Популярностью у мужчин я никогда не пользовалась, и опыт отношений с двумя одновременно был мне в диковинку. Я даже иногда думаю, что все и случилось из-за того, что я, совсем не красотка, встречалась сразу с двумя.

Хёскэ пришел в мою компанию на короткую подработку. Мы несколько раз ходили вместе выпивать с коллегами, понравились друг другу и подружились. А потом как-то раз напились и переспали.

Как подумаю: вот если бы у меня обнаружили рак груди до того, как я стала спать с Хёскэ, – и меня наполняет чувство благодарности за то, что у меня осталось хоть немного везения. Ведь он сразу поддался моему соблазну, да и не просто воспользовался им, чтобы только переспать со мной разок. Наверное, благодаря воспитанию.

Мой настоящий любовник сбежал, поджав хвост, как только услышал мой диагноз. Когда я в слезах рассказала ему об этом, он повторял: “Не волнуйся, я с тобой”, а на следующий день перестал подходить и к домашнему телефону, и к мобильнику. Я позвонила ему на работу, где незнакомый человек отчитал меня: “Он внезапно взял отпуск на неделю, и никому не сказал, что случилось”. Как будто я вообще имела к этому какое-либо отношение – или все-таки имела? А вот Хёскэ не сбежал. Он плакал вместе со мной и моими родственниками как член семьи; встречался со мной каждый день, несмотря на то что я бушевала и справиться со мной было невозможно, и терпеливо утешал меня. Когда я очнулась после операции, он наряду с моими родителями участливо заглядывал мне в лицо.

С тех пор Хёскэ постоянно находился рядом. Когда я, не самая стабильная эмоционально, ломалась и начинала шуметь, он, молодой парень, начинал орать в ответ: “Да, у тебя рак! И чо теперь?! Прекрати быстро!” Но все равно был со мной.

Мы остановились на стоиеновой парковке и, взявшись за руки, направились в квартиру Хёскэ. Его семья владела большой транспортной компанией, и дела у них, судя по всему, шли хорошо: от них Хёскэ, студент, получал достаточно денег, чтобы жить в одиночку и ни в чем себе не отказывая в просторной трехкомнатной квартире, в элитном доме, и без подработок.

Так повелось, что, возвращаясь домой, Хёскэ сразу наполнял ванну горячей водой. Он был до болезненного помешан на чистоте и, приходя домой с улицы, сразу же залезал в душ. Вскоре он почти насильно стал предлагать мне принять ванну, но мне – а я знатная неряха – было лень залезать туда в одиночку, поэтому мы стали купаться вместе.

Совместное времяпрепровождение в ванной уже превратилось в привычку и не несло никакого сексуального подтекста. Он тер свое и мое тело и волосы так, как отмывают грязную посуду. Поначалу я никак не могла успокоиться: с одной стороны, я немного стеснялась, с другой – меня переполняла благодарность за такое проявление любви, даже несмотря на то, во что превратилось мое тело. Теперь я принимала его действия, ни о чем не задумываясь – меня моют и всё. Раньше я считала: меня любят, но в последнее время перестала что-либо понимать. Для чего этот парень так тщательно намывает чужое тело?

Он не только мыл меня, но и, когда мы вылезали из ванны, тщательно вытирал мягким полотенцем все уголки моего тела. И даже сушил мне волосы феном. Он заметил, что я расчесываюсь, а потом жду, пока они высохнут сами по себе, и стал делать мне укладку. У него были длинные волосы, и он умел их укладывать, как заправский парикмахер. А еще он решил подстригать мне брови профессиональными ножницами. У меня-то и щеточки для них нет. Я как-то сказала ему, что он мог бы стать успешным стилистом, но он, кажется, об этом и не думал и сказал, как ни в чем не бывало, что унаследует компанию отца.

Не успела я и рта раскрыть после ванны, как мы занялись сексом. После операции я постоянно кололась гормонами, и месячные пропали. Так что отговорки типа “сегодня не получится” не проходили. Я иногда отказывалась: мол, устала или голова кружится, но тогда он делал обиженное лицо, и потом на то, чтобы привести его в хорошее расположение духа, требовалось столько усилий, что проще было дать.

Как и в мытье, так и в сексе инициатива принадлежала ему. Наверное, из-за инъекций я не испытывала никакого сексуального желания, хотя раньше оно было такое сильное, что хватило бы на десятерых. В общем, секс был мне в тягость. Но, думая о том, что меня любят, я постанывала, распаляя себя, и мое тело понемногу реагировало. А человек – странное существо. В знак благодарности за его любовь я, в общем-то, соглашалась на то, чего ему хотелось. Меня спасало одно: благодаря молодости держался он недолго.

После секса наконец-то появлялся чай. Не улун из пластиковой бутылки – он аккуратно наливал свежезаваренный кофе, черный или зеленый чай. Сначала я сильно удивлялась: вот, забота даже о такой, как я. Но в последнее время стала понимать: он просто сам хотел чаю. Его взгляд, который раньше не отрывался от меня, теперь устремлялся на включенный телевизор. Так мы проводили три-четыре дня в неделю. Быть любимой тоже довольно-таки тяжело.

– Хиётти, ты завтра в институт?

– Угу. Ко второй паре. Рун-тян, ты протрезвела? – спросил он, лежа на кровати и рассеянно глядя в телевизор. Наверное, он сам не отдавал себе отчета, но его “протрезвела?” звучало как “тебе пора”. Несмотря на всю его любовь, он особенно бы не обрадовался, останься я у него на ночь. Не похоже, чтобы у него была еще одна женщина – скорее ему просто неудобно спать вдвоем на односпальной кровати.

– Завтра у меня укол, так что поеду домой пораньше. Когда закончу, позвоню тебе. Поужинаем вместе? – сказала я, одеваясь. Он, не ответив на мой вопрос, надавил пальцем в районе виска.

– Что-то не так?

– Нет, голова какая-то тяжелая. Может, простудился.

– Все хорошо? Может, лучше сходишь к врачу?

– Не, все норм.

– Говорю же тебе, сходи. Надо слушаться старших, да еще с онкологией.

И тут он вдруг изо всех сил ударил кулаком по подушке. Угол наволочки разорвался, из нее разлетелись перья. Опять среагировал, подумала я, а он пробормотал низким голосом:

– Хватит!

Он тяжело дышал, как будто реально устал.

– Все же закончилось. Ты вылечилась, Рун-тян, и больше не больна. Хватит все время за это хвататься. Ты, наверное, себе вздумала, что все всегда будет как сейчас? Ты так и не устроишься на работу, а выйдешь за меня замуж? Перестань уже.

Когда он заявил, что “все закончилось”, я уже открыла было рот, чтобы ему возразить, но вместо этого кокетливо извинилась: “Прости. Больше не буду об этом говорить”.

– Я поехала, – сказала я и встала. Он тоже встал и проводил меня до прихожей, легко поцеловав меня, – видимо, понял, что перегнул палку. Но дальше, похоже, провожать меня не собирался. Я улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Я медленно дошла до парковки, оплатила ее и выехала. Машина принадлежала моим родителям, я ездила на ней куда хотела по будням, когда они ей не пользовались. У Хёскэ был автомобиль, который ему купили родители еще до нашего знакомства. Но он попал в аварию и в один миг разнес машину в хлам. После аварии он не хотел водить: ему было страшно, и он никогда не садился за руль, за исключением тех случаев, когда я сильно напивалась, как сейчас. Я смеялась: “Тоже мне сынок владельца транспортной компании”, но, кажется, он и тогда рассердился: “Тебе, Рун-тян, этого не понять”.

Я выехала с парковки, чувствуя себя вяло. Завтра после укола, который делают раз в месяц, я буду чувствовать себя не то что вяло – даже ходить станет тяжело. Мне было тоскливо. Я ехала одна по ночной автостраде, моля звезды: “Пусть я в следующей жизни стану планарией!”, хотя и понимала, что это невозможно.

Работы у меня нет, и если я куда и хожу с какой-никакой регулярностью, то это раз в четыре недели в больницу, самую большую в префектуре. Вероятно, с выбором этой огромной суперсовременной больницы я ошиблась, хотя говорить об этом уже поздно. Прихожу ровно к девяти утра, а до приема лечащего врача нужно ждать еще четыре часа. В этой больнице слишком много пациентов. Везде очереди, как в рамэнную, где вкусно готовят. Все поставлено на поток, анализы крови берут, как на конвейере. А у меня сосуды плохие, и часто приходится по несколько раз колоть иголкой прежде, чем попадут куда нужно. Ругаю себя: не расстраивайся из-за такой ерунды, но все равно настроение-то у меня уже упало ниже некуда.

Вот было бы здорово не заболеть раком, думаю, но никакого смысла в этом нет. Как будто я хотела заболеть. Но почему я должна все это терпеть? Не могу согласиться, что мне просто не повезло. Почему вот я заболела раком, а не, например, эта молоденькая сестричка-неумеха, которая уже несколько раз по новой всаживает в меня иголку. Ну, вообще-то не только я одна. Наверное, все мужчины и женщины, старики и молодежь, которые ожидают в этой очереди несколькоминутной консультации врача, больны раком. Охренеть, какая онкопопуляция. Неудивительно, что здесь все поставлено на поток.

И все равно приходится ждать. От этого дико досадно. Почему нет четкой системы приема в определенное время? Ладно я не работаю, а остальные, у кого выходные: суббота-воскресенье? К тому же ждешь эту тучу времени, а прием-то длится всего пять минут. Понимаю, что и до меня, и после – очередь, но, может, хоть немного проявили бы заботу и участие? А мне только и скажут: “Месячных у вас не будет”. А начнешь колоть гормоны, так и голова кружится, и спать невозможно, каждые два часа просыпаешься в липком поту, лицо покрывается странными красными пятнами, и чувствуешь усталость и слабость, от которой тошнота подкатывает (а то и реально тошнит).

И когда я говорю об этом лечащему врачу, он только отвечает: “Такое тоже в общем-то бывает”. И все. Это-то ладно, но когда он сказал: “Этот препарат помогает справиться с раком груди, но повышает вероятность рака матки”, я просто выпала в осадок. Надумала себе всего и пошла по собственной инициативе на прием к гинекологу, а она и говорит: “Обычно этот препарат назначают на полгода, а вам уже полтора года колют, странно”. В принципе она проконсультировалась с моим лечащим врачом, а тот ответил: “Без уколов есть риск образования метастазов, а потом и жалеть поздно будет”.

Если колоть препарат, который назначают всего на полгода, в три раза дольше, то не будет ли побочек? Смогу ли я родить ребенка? Эти вопросы беспокоили меня, но никаких вариантов найти на них ответы не существовало. Я пробовала читать в библиотеке книги на подобные темы, но об этом нигде не писали. И мой лечащий врач, и женщина-гинеколог, похоже, были убийственно заняты – беспокоить их лишний раз мне было неудобно. Вряд ли они издеваются надо мной – наверное, и правда не знают.

К тому же, с точки зрения врачей, мне, вероятно, повезло: опухоль разрослась аж до пяти сантиметров, но патологоанатомическое исследование показало всего первую стадию рака, и удалось обойтись без радиологии и химиотерапии. Так-то оно и так, но быть благодарной за спасение жизни никак не получалось. Я такую сумму денег отвалила, кошмар.

Сегодня я прождала четыре часа и пятнадцать минут, пока медсестра не вызвала меня и сказала:

– Сейчас ваш доктор на операции. Вы не против, если вас посмотрит другой специалист? Или придете в следующий раз?

Я даже рассердиться толком не смогла: у меня и так анемия, а тут еще и кровь забрали, поэтому только кивнула. У меня и с лечащим врачом-то нет доверительных отношений, а что говорить тому, кто вместо него, вообще не понимаю.

Но я вошла в кабинет, и когда меня спросили, каково мое состояние, пожаловалась на тошноту, головокружение и беспокойство по поводу гормонотерапии. Врач, который выглядел на тридцать с небольшим, коротко ответил: “Я замещаю вашего врача, поэтому не могу ответить на ваши вопросы. По поводу головокружения обратитесь к терапевту”. В голове моей злобно вертелась фраза одного комика: “Крови моей хотите?!”, но я поклонилась и вышла из кабинета.

Вот и сегодня мне сделали ужасно болезненный дорогущий укол, который почему-то не покрывался страховкой.

Не вешай нос – так я обычно убеждала себя, но еле волочила ноги до парковки, и в глазах у меня стояли слезы. Я понимала, что так нельзя, но руки сами взяли телефон, и я позвонила Хёскэ.

– А, Рун-тян? Ты закончила с больницей? – послышался его беззаботный голос. У меня были странные чувства: то ли мне приятно, то ли раздражает.

– Да. А ты еще в институте? Забрать тебя?

– Давай, был бы рад. Тогда буду ждать тебя в Маке.

Все равно мне стало полегче на душе. Я положила трубку и увидела идущую через парковку миниатюрную женщину, которая поклонилась мне. Хотя мы находились на некотором расстоянии друг от друга, я сразу поняла: она, и поклонилась ей в ответ. Мы неоднократно встречались в больничной курилке, но после выписки я увидела ее впервые.

Несмотря на то что это гигантский стационар, состоящий из трех многоэтажных корпусов, курилка здесь всего одна – что, наверное, для больницы в самый раз. К тому же это комната без окон площадью в шесть татами[1] с искусственной вентиляцией, так что ничего особенно хорошего я сказать про нее не могу. Но как только я смогла передвигаться, то стала ходить туда, взяв сигареты, которые мне принесла подруга. Там иногда я встречала эту женщину в больничной пижаме. Она всегда рассеянно курила в одиночестве. Красивая, она привлекала к себе внимание, но относилась к такому типу людей, с кем так просто не заговоришь, выглядела, как настоящая актриса. Однако бесцеремонные дядьки и тетеньки изо всех сил старались обменяться с нею хотя бы парой слов. Она безупречно уворачивалась от этих попыток, а потом, видимо, они ей совсем надоели, и она перестала появляться в курилке. Кто-то сказал, что видел ее с сигаретой на крыше, а я рассердилась и сказала, что все это из-за вашей приставучести. Хотя мне не удавалось поговорить с ней, когда я разглядывала ее белоснежный точеный профиль, изящные маленькие руки или ноги, то чувствовала себя немного счастливой. Обычно красивые женщины вызывали у меня комплекс неполноценности, но здесь почему-то я испытывала неподдельный восторг: “Вот, наверное, здорово было бы родиться такой”. Вскоре она выписалась из больницы, и мы больше не виделись.

И вот спустя долгое время мы встретились. Она была одета в простую футболку и джинсы, но все равно выглядела элегантно. Потом она села в отполированную до блеска красивую машину и уверенно выехала с парковки. Я долго смотрела ей вслед. Номер ее автомобиля врезался в память, и я немного посмеялась над собой – веду себя как маньячка.

Мы поужинали с Хёскэ в дешевом ресторанчике, но после укола я позеленела от дурноты, и, может быть, поэтому он пожалел меня и отпустил пораньше. В глазах помутилось, я ощутила приступ тошноты и сдерживалась из всех сил, чтобы меня не вырвало только что съеденными запеченными креветками. В полном упадке сил я доехала до дома, где меня ждала мать, что случалось совсем нечасто.

– Ты сегодня рано, – саркастично заметила она. Я ответила ей так же: – И ты, мама, – и упала на диван.

– Ты сегодня ездила в больницу?

– Угу.

– И как?

– Да так, – бросила я. Мать в офисном костюме кусала губы: вид у нее был то ли расстроенный, то ли сердитый.

– Ты сегодня опять встречалась с Хёскэ?

Меня подташнивало. Лицо пошло красными пятнами, лоб и подмышки вспотели. У меня не осталось энергии отвечать на ее вопросы.

– Раз ты так плохо себя чувствуешь, нечего ходить развлекаться каждый день. Дома бы полежала.

– Сегодня мне укол сделали. Обычно я не такая.

Думала, сейчас она мне скажет: “тогда иди работай”. Но мать отвернулась от меня и вышла из комнаты. Она с молодости трудилась в муниципалитете, и доходы у нее были гораздо выше, чем у отца, который служил в компании по оптовым продажам обуви. Каждый день она задерживалась на работе, а отец, постоянно чувствуя себя неуютно из-за этого, каждый вечер выпивал гигантские объемы спиртного и возвращался домой за полночь.

И все-таки думаю, может, потому что я была единственной дочерью, меня воспитывали в любви. Меня даже чересчур обожали, баловали, давали есть все, что я хотела, и сколько себя помню, я всегда была жирной.

Над толстыми издеваются. Я это поняла, когда пошла в садик. Мальчишки почему-то кидались камнями только в меня, а девчонки не брали с собой играть. Но ребенку, который привык с рождения питаться в соответствии со своими желаниями, на одной только силе воли не похудеть.

И в началке, и в средней школе меня продолжали дразнить “свиньей” и другими обидными прозвищами, как будто так и надо, но когда мне исполнилось пятнадцать, я поняла, что, если не сяду на диету, меня доведут до суицида. Той весной я как раз поступила в старшую школу, и другие ученики устроили мне расправу просто из-за того, что я была жирной и раздражала их своим присутствием. Я поняла, что это вопрос жизни и смерти, и за год похудела на сорок килограммов. Конечно, я все равно оставалась пухловата, но как только перестала выделяться среди обычных людей, надо мной – о чудо! – прекратили издеваться.

Когда я рассказала об этом лечащему врачу, он заметил, что это могла быть одна из причин болезни. Однажды по пьяни я наорала на мать: “Я заболела раком потому, что ты давала мне жрать все, что я захочу”. Она зарыдала и стала просить у меня прощения. Плачь не плачь, извиняйся не извиняйся, а поезд все равно ушел. К тому же я и сама понимала, что просто выплеснула свой гнев на ни в чем не повинную мать. Но мне обязательно нужно было найти виновника.

Хёскэ сказал, что теперь все закончилось. Я и сама понимала, что пора поставить точку в этой истории вокруг рака.

Да и так-то виной всему мое разгильдяйство, как ни крути.

За два года до того, как мне поставили диагноз, я заметила, что из соска сочится коричневатая жидкость, похожая на кровь. Но у меня ничего не болело и не чесалось. Тогда я как раз нашла работу и погрузилась в личную жизнь, поэтому не обратила внимания. Причем погрузилась настолько бурно, что вскоре ощутила зуд “там”. Подружка сказала, что это может быть хламидиоз, и я пошла к гинекологу. Там заодно и рассказала про какие-то выделения из соска. Врач изменилась в лице, тут же провела исследование, а на следующий день мне позвонили на работу и сказали срочно приехать в больницу. “Прямо сейчас?” – переспросила я. – “Да, срочно, и желательно вместе с членами семьи”, – получила я четкий ответ.

Вопроса, извещать меня или нет, не стояло. В больнице мне просто сказали: “У вас рак груди. Лучше сделать операцию как можно скорее”.

Потеряла самообладание не только я сама, но и мои родители. Одно дело обнаружить рак на ранней стадии, а тут опухоль так разрослась. Так мне сказали. Душевных сил поискать другие методы лечения или хотя бы засомневаться в сказанном, у меня не осталось. Наоборот, больница суперсовременная, сюда приезжает лечиться много людей даже из других префектур, а резать меня должен был хирург, считавшийся большим авторитетом. Ни у меня, ни у моей семьи другого выбора не было.

Мать рыдала: “Лучше бы я заболела”. А отец, с которым у меня не было никакого контакта с тех пор, как себя помню, держал меня за руку, и в глазах его застыли слезы. Я подумала: меня любят. Друзья и знакомые также сострадали мне. Только любовью и состраданием рак не вылечить. Моя старинная подруга, которая хорошо изучила мой непростой характер, сказала: “Может, ты, Харука, немного подобреешь после операции”.

В итоге я ни на йоту не изменилась. Попробовала почитать несколько автобиографических книг, авторы которых боролись с раком. “После болезни я поняла, как это прекрасно – быть здоровой”. “После болезни я осознал, как важна жизнь, и открыл для себя любовь к семье…” Только со мной такого не случилось.

И во время удаления опухоли, и после пластической операции, которую сделали на следующий год, семья, парень и друзья относились ко мне очень бережно. Мне не подошел наркоз, и меня рвало дальше, чем видела, трубки, торчащие из моего тела, причиняли мне боль, и я тихонько всхлипывала, сдерживая рыдания. Думаю, родные и близкие делали для меня все возможное.

Но сейчас я недоумевала: что это было за доброе отношение? Иногда мне даже кажется, что у них был какой-то праздник. И бойфренд, и семья убеждают меня: ты выздоровела, нечего говорить, что у тебя рак. Но если все закончилось, то почему я изо дня в день страдаю от головокружений, тошноты и бессонницы? Для меня самой-то это все так и длится.

Даже в таком состоянии я пробовала вернуться к нормальной жизни. После первой операции я изо всех сил занималась реабилитацией правой руки, которая ужасно болела при малейшем движении, и вернулась на работу после трехмесячного отсутствия. Директор компании сказал: “Ты молодец – стараешься не унывать, несмотря на тяжелую болезнь”. Я, правда, не смогла воспринять его слова как искренние. Наверное, со мной что-то не то.

Я уволилась просто потому, что у меня пропало желание работать. Не хотелось ничего делать, все казалось обузой. Даже просто жить не хотелось или тем более умереть по собственному желанию. Я думала: может, не ходить в больницу, дождаться рецидива и умереть. Но, откровенно говоря, именно этого я и боялась больше всего на свете. Вот такое противоречие. А я устала от противоречий в самой себе.

После того как я ушла с работы, помимо посещения больницы раз в четыре недели, я ничего особенно и не делала. Встречалась каждый день с Хёскэ, у которого как у студента была куча свободного времени. Иногда подрабатывала на мелкие расходы.

Родители, похоже, испытали большой шок, когда я сказала, что заболела раком из-за того, что они давали мне жрать все, что я захочу, так что не могли прямо отправить меня на работу, но и относиться ко мне как к больной – тоже. По их лицам и отношению четко читалось: “Приди уже в себя, займись делом”. Но я, тиран и деспот, делала вид, будто этого не замечаю. Иногда даже думаю, что тем самым пытаюсь им отомстить за то, что под предлогом любви они испортили меня физически и духовно. Ну и дура я. А ведь совсем не ребенок. Но работать совсем не хочу. Возвращаться к нормальной жизни, чтобы не пойми кто и звать его никак говорил мне со знающим видом: “Какая ты молодец, стараешься, несмотря на тяжелую болезнь”. Нет уж.

В конце недели Хёскэ уехал в родной дом под предлогом дня рождения (!) матери. Так что я впервые за долгое время встретилась в городе с подругой. Той самой, знакомой с раннего детства, которая сказала: “Может, ты, Харука, немного подобреешь после операции”. Она только что рассталась со своим молодым человеком, и у нее появилась куча свободного времени, поэтому она попросила меня съездить с ней на машине за покупками, чтобы развеять тоску. И я решила выйти из дома – валяться, ничего не делая, тоже довольно тоскливо.

Я поставила машину на стоянку нового универмага, если верить рекламе – самого крупного в городе. Рядом стоял знакомый мне автомобиль. Я посмотрела на его номер – точно, это авто той дамы, которую я раньше встречала в больнице. Город у нас небольшой, так что в принципе ничего удивительного, что мы приехали в выходной день в один и тот же магазин. Вот было бы здорово столкнуться с ней, подумала я, и сердце немного забилось.

– Знакомая машина? – с усмешкой спросила подруга, видимо, заметив, как я пялюсь на стоящий рядом автомобиль.

– Да, немного.

– Парень? Оставишь записку?

– Нет, женщина, с которой мы познакомились в больнице.

Подруга подозрительно фыркнула, а у меня в заднем кармане джинсов громко зазвонил телефон. Я поспешно ответила: как и предполагалось, это был Хёскэ.

– Рун-тя-ян, а что ты сейчас де-е-елаешь? – спросил он, растягивая гласные, как девчонка.

– Шопимся с Митан. А ты, Хиётти?

– Я тоже в магазине. Решил приготовить мамочке ужин. Купил мраморного мяса и торт за бешеные бабки.

– Класс! Рун-тян тоже хочет такой ужин.

– Приготовлю тебе. Ладно, не загуливайся допоздна.

– Хорошо, – ответила я и положила трубку. Тут же подруга похлопала меня по голове.

– Митан, Рун-тян – фу, слушать противно. Пищишь как не знаю что. Самой не стыдно?

– Я отдаю себе отчет, – гордо ответила я, а подруга возмущенно пожала плечами. Сама-то, когда у нее был бойфренд, каждый день с ним созванивалась: “Митан, чмоки-чмоки”. По-моему, когда сама этого не осознаешь, то еще стыднее.

Мы поднялись с парковки в магазин и разошлись, договорившись встретиться через два часа. Мне совершенно были неинтересны отделы одежды, куда она хотела сходить, да и все равно денег на брендовые вещи не было, поэтому я хотела провести время в книжном или чем-то еще таком.

Но раз уж я приехала в новый универмаг, то пошла к эскалатору, чтобы посмотреть продуктовый отдел на минус первом этаже. Сегодня была хорошая погода, выходной. Наверное, поэтому народу было много, на глаза попадались парочки и родители с детьми. Я спустилась вниз и пошла рассматривать ряды европейских сладостей и дорогих готовых блюд. Я вспомнила, что говорил мне Хёскэ, и мне тоже захотелось что-то купить матери. Может, пирожные или какие-нибудь закуски?

Обратная сторона ненависти – любовь. Пусть я и наговорила матери ужасных слов, все равно я часто покупала ей подарки, и даже готовила еду и убиралась по настроению. Часто мы вместе ездили за покупками или в небольшой онсэн неподалеку. Наверное, со стороны мы казались дружной семьей. Но на самом деле я знала, мы просто сиамские близнецы, которые не могут сепарироваться друг от друга.

До вечера было еще далеко, но в отделе готовой еды толпились домохозяйки. Я шла, продираясь сквозь толпу, и то ли из-за того, что с кем-то столкнулась, опять почувствовала головокружение. В отделе японских сладостей никого не было, и я пошла туда, и вдруг кто-то схватил меня за рукав и громко спросил:

– Деточка, а где здесь выход?

Я удивилась и обернулась на голос. Напротив стояла бабулечка ниже меня на целую голову.

– Ну-у.

– А где же тут выход? Ищу-ищу, никак выйти не могу.

Старушка вцепилась в мой рукав. Сначала я подумала, что она маленького роста, но она очень сильно горбилась. На ней были надеты кардиган и брюки, такого цвета, будто их выварили. В другой руке она держала палку. Ее широко раскрытые глаза на морщинистом лице буравили меня. От их мутных белков меня охватило дежавю, из глубины желудка стала подниматься якисоба, которую я съела на обед.

Я прикрыла рот свободной левой рукой: только не хватало, чтобы меня тут вырвало. Правой я пошевелить не могла – в нее со страшной силой вцепилась бабулька. Перед глазами у меня помутилось, колени подкашивались.

– Не знаешь, где выход?

Я больше не могла стоять и присела на корточки, но бабка продолжала спрашивать. Кто-то из соседнего магазина, похоже, заметил неладное. Вокруг меня стала собираться толпа. Кто-то спросил: “С вами все в порядке?”

– Ой, ты же…

Я подняла голову, сдерживая позывы тошноты, и увидела лицо той женщины. Она была в белом фартуке.

– …А-а. Здравствуйте.

– С таким головокружением можешь и не здороваться. Ты встать можешь? Пойдем в медпункт. Так, бабушка, извините. Уберите руку, пожалуйста.

Она опять мне помогла, думала я, вставая, опираясь на ее плечо.

Во время второй госпитализации я поняла: ну нет у меня способности жить в коллективе. Я и не знала, что простое пребывание в больнице требует такого.

После операции я даже не могла перевернуться набок, а медсестры меня возненавидели. Я не улыбалась, не благодарила, а только и делала, что жаловалась: больно, тяжело, за что мне все это. И они постепенно стали относиться ко мне все прохладнее. Эти “ангелы в белых халатах”, как их называют, – девушки, мои ровесницы. Наверняка я завидовала их пышущему здоровью и психической стабильности. Всякий раз, когда они говорили мне: “Давайте постараемся”, “Давайте потерпим”, я злилась на них, хотя и понимала, что моя злость неоправданна. Иногда я впадала в такой мрак, что вообще не откликалась на их слова.

Но это была их работа, так что они не издевались над пациентами, просто оставляли меня в покое, вот и хорошо. Гораздо большей проблемой были тетки и дедки с бабками.

Даже сейчас, как вспомню, – мурашки по коже. Оба раза я лежала в палате на шестерых, и средний возраст других пациентов составлял семьдесят лет.

Почему с возрастом люди начинают выглядеть одинаково? Кроме того, все пациенты этой огромной больницы должны были носить что-то типа пижамы в продольную полоску. От этого они выглядели еще более одинаково. Я не могла запомнить ни их лиц, ни имен. Да и особо-то не хотелось.

Особенно я ненавидела время приемов пищи. В пластиковую тарелку накладывали корм, в котором все внимание уделялось только достаточной калорийности. Его запах смешивался с запахом антисептиков и кала кого-нибудь из пациентов, вот уж действительно и кашки, и какашки. Грусть одна. Я питалась исключительно сладостями, которые мне приносили в передачках, так что аппетит так и не просыпался. Я смотрела, как старики и старухи катают в своих беззубых ртах эту пищу, и мне хотелось заорать: “Неужели вам так хочется жить, что вы и на это готовы?!” А когда я начинала думать, что все, включая меня, станут такими, меня охватывало дикое бессилие. А потом становилось настолько все равно, что я подчищала эту жратву.

Лежачие старики еще были безобидны. Проблема заключалась в бодрых тетках.

Меня не интересовал вообще никто, кроме той красивой женщины, но другие люди вели себя иначе. Когда я смогла самостоятельно подниматься с кровати и ходить в туалет, с грохотом катя за собой стойку с капельницей, ко мне сразу стали приставать с разговорами.

А где ты живешь? А кем работаешь? А где работает твой отец? А чем болеешь? Когда я молчала, они сами выкладывали больничные слухи и хвастались своими болячками. Я представляла себя новым заключенным в тюрьме и от этого еще сильнее теряла всякое желание отвечать на их расспросы. Чтобы не вступать ни в какие отношения с ними, я держала язык за зубами. Однажды медсестра сделала мне замечание: “Все жалуются, Уэхара-сан, что вы не слишком любезны”. И тут у меня прямо руки опустились. Даже если тебя считают тяжелым пациентом, тебе все равно не избежать правил жизни в коллективе.

– Как ты себя чувствуешь?

Я лежала одна в крошечном медпункте торгового центра, и от воспоминаний у меня катились слезы, когда женщина заглянула внутрь. Я поспешно вытерла глаза и встала.

– Уже все в порядке. Просто немного в глазах потемнело.

– Точно в порядке?

– Да, у меня все и вправду хорошо.

Она улыбнулась и села рядом с кроватью, придвинув к ней круглый стул.

– Вы тут работаете?

– Да, в магазине сладкого натто, как раз напротив того места, где тебе стало плохо. Смотрю – а тут ты, Уэхара-сан, и опять бабушка тебя в оборот взяла, да так, что тебе плохо стало. Не шутки, конечно, но немного смешно.

Я смущенно улыбнулась. Потому что в больнице со мной случилась точно такая же ситуация, и тогда она тоже меня спасла. Мне надоело лежать в палате, и я вышла в коридор, а там ко мне пристала бабка в маразме. Села рядом со мной, хотя никто ее не просил, и начала безостановочно жаловаться на болезнь и родственников. Делать мне было нечего, и я слушала ее вполуха, но пока я смотрела на ее шамкающий беззубый рот, мне стало плохо, и я решила пойти в палату. И тут эта бабуля стала меня попрекать: “Ты куда собралась? Слушай, что я говорю”. Не отдавая отчета, я вышла из себя и тоже начала орать в ответ. Разыгралась ссора, стали собираться зеваки. Мне было плохо, а тут еще вышел администратор и начал выговаривать, мол, будто это я издевалась над старушкой. Я перестала понимать, что мне делать, и повалилась на диван. В тот момент я услышала: “Она ни в чем не виновата”. Женщина вступилась за меня. Я сбежала в палату и даже не помню, поблагодарила я ее или нет.

– Спасибо вам и за помощь в тот раз.

– Да не о чем вспоминать. Я тебя видела на больничной парковке. Ты все еще ходишь в больницу?

– Раз в месяц.

– А я раз в три месяца. Но всегда столько времени убиваешь ждать там. Почему они не сделают систему записи на определенное время? Обидно выходной день тратить впустую.

– Это точно, – сказала я с неожиданной уверенностью. Мне казалось, что разговаривать с ней до странного легко. Ей был лет тридцать, а может, и меньше. Спокойный низкий голос. Несмотря на белый фартук магазина японских сладостей и такую же белую треугольную шапочку, теткой она не выглядела. В ушах у нее были красивые сережки-пусеты. На груди – табличка с фамилией: “Нагасэ”. Я не знала, как ее зовут, но заметила, что она назвала меня по фамилии: Уэхара-сан.

– Вы знаете мою фамилию?

– Да, в больнице можно и не спрашивать, тетечки сами все расскажут.

Тогда она наверняка знает и мой диагноз. Не помню, чтобы я или мои родители говорили его кому-нибудь, но в больнице я слышала от разных бабок: “Говорят, рак груди у тебя”. Пациентам больницы ничего не скрыть.

– У тебя сегодня выходной?

– Э-э… Нет. А у вас перерыв?

– Да, а что?

– Простите, отняла ваше свободное время.

Она легко улыбнулась в ответ на мои слова.

– Я беспокоилась. А еще я пришла, потому что мне захотелось поговорить с тобой. Спасибо, что заботишься о моем отдыхе. Мне приятно. Ты такая деликатная.

Назвать деликатной такую разгильдяйку, как я, которая и рак свой запустила до тяжелой стадии… Я так застеснялась, что покраснела. Подумала, что ее нельзя обманывать, поэтому решила быть честной.

– Я бездельница.

– Ах вот как?

– Со здоровьем у меня все более-менее, но работать как-то не хочется, так что я просто ленюсь.

Выслушав меня, она о чем-то надолго задумалась. Я занервничала, опустила голову, подумав, что она меня презирает. На рукаве рубашки образовались складки от рук незнакомой бабули, вцепившейся в меня.

– Если ты не против… – сказала она, тщательно подбирая слова. – Может, попробуешь поработать в нашем магазине? У нас проблемы: человек, на которого мы возлагали надежды, внезапно ушел.

– Да? Но…

– Я не прошу тебя отвечать прямо сейчас. Может, подумаешь?

Я растерялась от внезапности.

– Но… э-э… Но…

– Что “но”?

Я мычала свои “но” одно за другим, а она смотрела на меня с улыбкой.

– Я социофоб.

Она округлила глаза, а потом захихикала. А потом – уж не знаю, какие у нее были для этого основания – четко сказала: “Этого не может быть”.

Таким образом я стала работать четыре дня в неделю в магазине сладкого натто. “Наконец-то преодолела себя?” – радовались родители и бойфренд, а я со своим упрямством насупленно молчала. Но на самом деле во мне проснулось желание хотя бы немного постараться. Даже за часовой заработок, всего две трети по рынку.

Потом я узнала, что женщина – директор магазина по найму, но самое удивительное, что у нас был всего один год разницы. То ли я еще незрелая, то ли она слишком взрослая.

Я не ела сладкое натто, поэтому не знала, что наш магазин принадлежал крупной сети по всей Японии и его продукция продавалась в основных торговых центрах и супермаркетах префектуры. В моем магазине было всего трое работников: директор Нагасэ-сан, тетечка на подработках и я. Нагасэ-сан параллельно работала директором еще одного магазина, располагавшегося в здании вокзала неподалеку, так что она бывала то здесь, то там или уходила на совещания с представителями отдела продаж, а сюда наведывалась нечасто. С тетечкой на подработках мы познакомились в самом начале, но я приходила, когда она заканчивала работу, так что мы почти не виделись.

Но это не означает, что я постоянно находилась в магазине одна. У нас был единый прилавок с соседними магазинами японских сладостей, поэтому со мной вместе всегда торчали их сотрудницы – что для меня хуже некуда.

Будь то больница или магазин японских сладостей, тетки одинаковы везде. К тому же в магазинах не собираются толпы, так что, как только покупатели уходили, начиналась атака вопросами. Где ты живешь? Сколько тебе лет? Ты не замужем? А в каком институте ты училась? А кем работала до сих пор? Как раз те вопросы, которые я категорически игнорировала в больнице, но теперь отвечала на них, стараясь улыбаться, чтобы не выглядеть неприветливой. Все ради того, чтобы не навредить репутации Нагасэ-сан. Покончив с вопросами, я делала вид, что слушаю бесконечную болтовню удовлетворенных моими ответами теток, и поддакивала им.

Работа сама по себе была несложная. Только разве что разобраться, как вносить информацию в суперсовременный кассовый аппарат и упаковывать подарочные коробки. Прошло две недели, и я сама смогла с этим справляться, не прибегая к помощи тетенек из соседних магазинов. Трудности вызывала необходимость приветливо общаться с ними, да и среди покупателей было много пожилых.

Вообще-то говоря, молодежь за сладким натто не приходила. Сколько же раз я готова была взорваться, смотря на дедулек, которые по десять-пятнадцать минут не знали, что же им выбрать, или на бабулек, которые никак не уходили, желая поболтать о том о сем. А та похожая на привидение бабка, которая вцепилась мне в руку с вопросом: “Где здесь выход?”, каждый день бродила по продуктовой зоне и приставала к продавцам и покупателям.

Проклятье, я ошиблась с работой, думала я, но делать было нечего: меня пригласила Нагасэ-сан. Вот уж не знаю, есть ли где-нибудь еще такие руководители, которые понимали, в каком я физическом состоянии, и разрешали уйти с работы, когда мне плохо.

– Скажи, а откуда ты знаешь Нагасэ-сан? – спросила тетка из соседнего магазина, торговавшая японским мармеладом. Делать ей было нечего.

– Мы познакомились в больнице, – ответила я, не подумав. У тетки на лице отразился интерес.

– В больнице? Болезнь какая-то?

– Да, рак груди.

– У Нагасэ-сан? – завопила тетка диким голосом. Я ответила с улыбкой, в душе презирая ее.

– Нет, у меня. Мне отрезали правую грудь, потом сделали пластическую операцию, сняв кожу со спины. И я все это время не работала.

В голове у меня промелькнули слова Хёскэ: “всем испортить настроение”. Тетка сдвинула брови. Было видно, что она растеряна, но на лице у нее было написано: “Вот это новости!” Наверняка завтра об этом будет знать весь отдел японских сладостей.

– Надо же, такая молодая, а столько пережила. Какая ты молодец, преодолела все это.

– Да нет, ничего я не преодолевала.

– Кстати, а Нагасэ-сан почему в больнице лежала?

Ну, тетка… Диву даешься, как она землю роет, чтобы разузнать побольше.

– Я не знаю. Да и спрашивать такое в лоб бестактно, – сказала я с издевкой, но тетка с улыбкой ответила: “Да, конечно”.

А вообще, почему Нагасэ-сан оказалась в больнице? Не то чтобы мне это было неинтересно, но раз сама она об этом не говорила, то, наверное, и не хотела. Я ведь даже не знала, ни где она живет, ни с кем.

Вдруг у меня в кармане зазвонил радиотелефон PHS[2]. Магазин находился на минус первом этаже, так что мобильные волны сюда не доходили, и Хёскэ, который всегда требовал, чтобы я была на связи, купил мне PHS, который здесь работал.

– Рун-тян, можешь говорить?

– Да. Покупателей нет, так что окей.

– Приходи ко мне сегодня, я тебе стейк пожарю, как обещал.

– Вау! Закончу – сразу к тебе.

Краем глаза я заметила, как тетка из магазина японского мармелада, до сих пор любезно разговаривавшая со мной, отошла от меня с холодным видом.

На следующий день Нагасэ-сан позвала меня поужинать с ней. Может быть, у нее есть семья, думала я, потому что Нагасэ-сан всякий раз уходила сразу после окончания работы магазина, поспешно закрывая кассу. Мы с ней вместе даже чаю никогда не пили. Так что мне было очень приятно, и я быстренько отменила встречу с Хёскэ и вышла с Нагасэ-сан на улицу.

Она сказала, что практически не ест в ресторанах, поэтому выбор заведения был за мной. Мне показалось, что угощение будет за счет Нагасэ-сан, так что выбирать ресторан подороже было неудобно, и я предложила пойти в закусочную с европейской едой – модное, но недорогое заведение, куда мы иногда ходили с Хёскэ.

Когда мы сели у стойки, первыми ее словами были: “Весело тут”. Наверное, имеет в виду, что тут шумно, с обидой подумала я. Но мы ненапряжно выпили пива и беззлобно обсудили всякие сплетни.

– Харука, ты освоилась на работе? – спросила Нагасэ-сан, когда мы заказывали второй бокал пива.

– Да, помаленечку.

– А со здоровьем как?

– Тоже полегонечку, – сказала я, чтобы рассмешить ее, но Нагасэ-сан поднесла огонь к сигарете, не изменившись в лице. Я подумала, что она что-то хочет сказать, и действительно, она собралась и заговорила:

– Говорят, у тебя был рак груди. Мне сказала продавщица из соседнего магазина.

Я вздохнула с облегчением: я-то думала, она станет ругать меня из-за того, что во время работы я треплюсь с бойфрендом и иногда подъедаю сладкое каштановое натто.

– А вы не знали?

– Откуда бы мне знать, – осуждающе сказала Нагасэ-сан.

– Простите. Когда я лежала в больнице, все обсуждали мой диагноз, так что я думала, что он и вам известен, – расстроенно извинилась я.

– Не извиняйся. Хотя жаль, что ты мне не сказала. Лучше бы я это услышала от тебя самой, а не как сплетню от продавщицы соседнего магазина.

– Извините меня. А если бы вы знали, вы бы не взяли меня на работу?

Услышав мой вопрос, она потушила недокуренную сигарету.

– Зачем ты это говоришь. Неужели я похожа на такого человека?

– Простите, – пробормотала я, смотря в пол. Ох, умею же я портить людям настроение.

– А почему ты рассказала продавщицам? Ведь ты же понимала, что они-то найдут повод посплетничать, – спросила она без неприязни, будто и вправду не понимала. Мне захотелось сказать, что я хотела испортить всем настроение, но я решила выбрать другие слова.

– Я так идентифицирую себя.

– Идентифицируешь? – с сомнением переспросила она. – С раком груди?

– Да. Может, это слишком сильно сказано, но, иначе говоря, рак – это единственный повод для разговора. Больше у меня никаких особых умений или особенностей нет.

С еще более непонимающим видом она пригубила новый бокал пива. Судя по всему, она не очень хорошо переносила спиртное: уголки глаз у нее покраснели, взгляд затуманился. Я интуитивно поняла: она, наверное, пользуется большой популярностью у мужчин.

– И у тебя уже все в порядке? – спросила она, чтобы поменять тему. Но мне вдруг захотелось выговориться, и я выпалила на одном дыхании:

– Меня часто об этом спрашивают. Все ли в порядке? Мне лень отвечать подробно, и обычно я говорю: “Все в порядке”. Но сама я не знаю, все ли вообще в порядке и что это значит. Мне отрезали грудь, сделали пластическую операцию и вроде говорят, что о метастазах можно не беспокоиться, но это не наверняка, мне и сейчас колют гормоны, из-за них у меня кружится голова, меня тошнит и много еще всякого. Люди вокруг меня говорят: раз все закончилось, то и забудь об этом, но для меня еще совсем ничего не кончилось.

Я сделала вдох и глотнула пива. Хотя знала: если выпью, буду чувствовать себя еще хуже.

– Здоровье позволяет мне работать. Так что мне, наверное, надо прилагать усилия, чтобы забыть про онкологию, но сейчас, например, моя искусственная сиська чешется изнутри.

– Что?

– Во время пластической операции берут кожу со спины, складывают, как кружочек, и зашивают. Но иногда тело начинает гореть и чесаться. А почесать нельзя – чешется-то внутри. Терпеть можно, но тяжело. И после этого “все в порядке”?

Я внезапно затараторила без умолку. Нагасэ-сан застыла, растерявшись, но собралась и с громким вздохом сказала мне: “Прости”.

– Не нужно извиняться, я и не собиралась вас в чем-то обвинять.

– Нет-нет. Я немного понимаю, о чем ты. У меня аллергия на батат, – сказала она, взгляд ее затуманился. Если бы я была мужчиной, то на раз попала бы в ее сети, подумала я, ожидая продолжения.

– Конечно, я делаю все возможное, чтобы его не есть. Но вот недавно в ресторане подали мясо, а соус-то как раз из него. Так после еды у меня во рту сразу же появилась сыпь, судя по всему, она распространилась и на пищевод, у меня все зачесалось, думала, умру.

– Ой-ёй. В пищеводе не почешешь.

И мы рассмеялись. Я обрадовалась: наконец-то Нагасэ-сан расслабилась.

– Кстати, я сказала продавщице магазина японского мармелада, что познакомилась с вами в больнице, как-то само вырвалось. А ей, судя по всему, захотелось узнать, почему вы там оказались… Так что простите.

– Еще один повод для сплетен, Харука, – она слегка улыбнулась.

– Ой, извините меня.

– Ничего страшного. Я в общем-то ничего не скрываю. Да, и заболевание у меня, даже стыдно сказать, не в пример твоему. Киста яичника. Мне сделали операцию, и сейчас все в порядке, говорят, даже родить могу. У меня-то точно все закончилось, – сказала она, проведя тонким пальцем по краю бокала, стоявшего на столе. В моем исполнении этот жест не выглядел бы таким изысканно-скучным, как у нее. Если она и не замужем, то непременно с кем-то встречается. И не с таким простаком, как Хёскэ, подумала я.

– Это не такое уж редкое заболевание, но в магазине, где я работала раньше, мне сказали: ты же красотка, наверное, слишком много развлекалась с мужчинами, вот тебе и результат. Вероятно, это была шутка, но люди иногда говорят жестокие вещи.

Я всегда считала, что красивым людям не пристало называть себя красивыми, поэтому ее фраза меня немного задела. И хотя я решила ничего больше не выведывать, мной овладело злобное настроение, и я спросила:

– Нагасэ-сан, а вы с кем-то встречаетесь?

– Встречаться не встречаюсь, но у меня есть муж.

Значит, она все-таки замужем – и от этого настроение у меня немного испортилось. Но я раскаялась: что же у меня за характер, если настроение портится от таких вещей.

Пока я сидела, погрузившись в раздумья, она замолчала, будто ей стало неинтересно. Пытаясь придумать какую-то стоящую тему для разговора, я решила рассказать ей про планарию.

– Нагасэ-сан, а кем бы вы хотели стать в следующей жизни?

– Что это ты вдруг? А она вообще существует?

– Ну, если предположить, что да.

Она задумалась и пробормотала: может быть, птицей, или дельфином, или кошкой… И склонила голову на бок.

– А я хочу стать планарией.

– Планарией? Это что-то похожее на слизняка? Разрежешь ее пополам, а она опять как новенькая?

– Ух ты! Первый раз вижу человека, который про нее знает.

Я очень воодушевилась. И когда она спросила почему, я приготовила ответ, который уже давала во время недавней пьянки.

– Прячешься под камнями в реках с чистой водой, милой тебя не считают, так что никто не обращает внимания, живешь себе и ни о чем не думаешь. А если разрежут – регенерируешь, значит, и смерти не надо бояться. И сексом не надо заниматься, сама по себе вырастаешь и делишься надвое – проще простого.

– Нда-а. Но они же вроде ссыхаются и умирают, когда истечет жизненный срок, не так ли?

– Правда?

– Ну, я точно не знаю – видела по телевизору.

Я хотела было сказать, что тоже видела эту программу, но она меня опередила.

– Все-таки в следующей жизни я бы опять хотела родиться самой собой.

Я почувствовала, как радость куда-то улетучивается из меня со свистом. Неужели ей так повезло в жизни? Иначе это похоже на хвастовство. Что за лицемерие, подумала я про Нагасэ-сан и сама возненавидела себя за эти мысли. И почему у меня такой циничный характер? Неужели мне так сложно представить себе, что люди могут думать по-другому, не так, как я?

Как я и предполагала, Нагасэ-сан оплатила счет. “Спасибо за угощение”, – сказала я, а она улыбнулась: “Давай как-нибудь еще вместе выпьем”.

Несмотря на небольшую неловкость, Нагасэ-сан была хорошей, и моя увлеченность ею никуда не исчезла. Так не бывает, чтобы не чувствовать никакой неловкости и несовпадений в отношении человека, уговаривала я себя, когда, оставшись одна, шагала по вечерней дороге.

Не стоит загонять себя из-за такой ерунды.

Однако неприятное предчувствие стало реальным куда раньше, чем я могла предположить.

На следующей неделе у меня на работе выдался выходной, а Хёскэ надо было сдавать доклад, так что мы не могли увидеться, а я, как ни странно, почувствовала облегчение. Дома стояла тишина: родители ушли на работу, я болталась без дела, и тут мне принесли посылку.

Отправитель – Нагасэ-сан. Небольшая, но тяжелая картонная коробка. Мы и так видимся четыре раза в неделю, зачем специально отправлять мне посылку? – недоумевала я, отдирая с коробки скотч.

Внутри лежало шесть книг. Все они имели отношение к онкологии. Я и думать не могла, что такое может оказаться в моих руках, поэтому некоторое время стояла в прострации.

Книгу, где рассказывалось, как шоумен борется с раком, я читала. Остальные книги были толстые, что-то типа медицинской литературы. Я взяла одну из них, кажется, толстое пособие по раку груди, полистала, и мне вдруг на глаза попалась фотография, очень живо изображавшая, как отрезана грудь прямо по мышце. Я инстинктивно закрыла книгу, но передумала и снова стала листать ее с опаской, обращая внимание только на иллюстрации. Равнодушно расставленные фотографии различных следов операционных вмешательств. Множество изображений после операций по сохранению груди и пластики, хотя случай, похожий на мой, был только на одной фотографии, но я вновь вспомнила, сколько существует разных операций. Но самое ужасное – это фотографии рака груди, который не лечили лет десять. Даже я, несмотря на свою онкологию, не могла спокойно смотреть на эту жуть и тотчас закрыла книгу.

Помимо книг в коробке лежал желто-коричневый конверт, и хотя я уже не хотела ничего смотреть, проигнорировать его тоже было бы глупо, и, решившись, я открыла его. В нем лежала стопка ярких (в отличие от книг по онкологии) цветных ксерокопий.

Я посмотрела на первый лист, и мне тут же стало все ясно. Увеличенная фотография планарии. Я пролистала дальше и поняла: наверняка это распечатка из интернета. Из пачки бумаги выпал конверт с бледным цветочным узором. Письмо от Нагасэ-сан.

Короткое письмо на одном листке почтовой бумаги. “Отправляю тебе книги, которые собирала моя родственница, болевшая раком груди, и материалы из интернета про планарию”.

Еще она приписала: “Пожалуйста, постарайся не пользоваться телефоном во время работы и не ешь товары”. Она нарисовала смешную мордашку, похожую на нее, написала: “Пойдем еще выпьем вместе”, и даже сердечко добавила.

Я почувствовала себя опустошенной. Плюхнулась на пол, где валялись книги и листы бумаги, в полном ступоре.

Я понимала, что в подобной ситуации нужно чувствовать себя благодарной. Не думаю, что Нагасэ-сан сделала это по злому умыслу. Наоборот, она по доброте душевной отправила материалы, которые считала нужными для меня.

Наверное, это ее способ. Люди выражают свое расположение по-разному. Надо понимать это и быть благодарной. Она написала замечания по поводу моей работы как приписку к письму и, наверное, сделала это в такой форме, потому что стеснялась сказать мне об этом напрямую. В таком случае у нее не такой твердый характер, как мне казалось.

Но вместо благодарности внутри меня закипали абсолютно противоположные чувства. Так нельзя, думала я, и мои собственные эмоции были мне неподконтрольны.

Мне хотелось прямо сейчас позвонить в магазин или рвануть туда на машине, встретиться с ней и выплеснуть ей в лицо все, что я сейчас чувствую. Но я подавила в себе эти импульсы, хоть и с трудом. Это сейчас кровь ударила в голову, а завтра я приду в себя и, может, преисполнюсь благодарностью. Может, смогу принять ее заботу прямо, без выкрутасов.

Но читать книги и распечатки про планарию мне не хотелось, поэтому я забросила их обратно в коробку и запихала в шкаф.

Вечер еще не наступил, а я выключила мобильник и легла в постель. К счастью, никого дома не было, и я зарыдала, как ребенок, в голос и плакала, пока не успокоилась. Это меня как следует утомило, и я смогла крепко уснуть.

После этого я два раза прогуляла работу. Идти туда мне совсем не хотелось. Можно было хотя бы позвонить, наплести, что заболела. или еще что-нибудь придумать, но все равно. Я остыла, но одновременно произошел откат – словно плата за те дни, когда я пыталась быть бодрой и ходить на работу, мучая себя. Теперь же мне все было безразлично.

Я пила в закусочной неподалеку от университета Хёскэ, куда он привел меня, предварительно накрасив, и тут зазвонил телефон. Как я и предполагала, это была Нагасэ-сан.

– Ты плохо себя чувствуешь? – робко спросила она, а я ответила: “Просто решила бросить работу”. Нагасэ-сан, судя по голосу, была очень удивлена:

– Бросить? Почему?

Я встала из-за большого стола, где сидели мы с Хёскэ и его приятелями, и по дороге по коридору в направлении туалета заговорила, стараясь звучать максимально по-идиотски:

– Ну-у. Работа на ногах. Тяжеловато мне. Покупатели – одни старики, полная лажа. Да и денег-то немного платите.

На том конце трубки воцарилась тишина. Видимо, Нагасэ-сан потеряла дар речи, а потом, вероятно, стараясь сдержать гнев, заговорила намеренно сладким голосом:

– Но все равно, ты могла бы позвонить… Ты понимаешь, в какое тяжелое положение ты всех поставила? Я рассчитывала на тебя.

В левом ухе у меня звучал ее взрослый голос, перемешиваясь с помехами. В правом – громкие крики пьющих студентов. Наверняка она их тоже слышала.

– В общем, я увольняюсь.

– Я и представить себе не могла, что ты настолько безответственная. Я ошиблась в тебе.

Наверное, она больше не могла сдерживаться. В конце ее фраз слышались истерические нотки.

– Вы с самого начала меня переоценили, Нагасэ-сан.

– Почему ты не хочешь извиниться? Я-то думала, мы с тобой подружились.

Я ничего не ответила. Она, видимо, наконец-то догадалась и сказала более низким голосом:

– Я обидела тебя тем, что неожиданно выслала тебе книги? Если так, то прости меня. Я не подумала.

– Да ничего страшного, – ответила я, разглядывая педикюр, выглядывавший из босоножек. Хёскэ даже ногти на ногах накрасил розовым лаком.

– Я такие книги стараюсь не читать. И про планарию в интернете искать я не собиралась.

После долгого молчания она громко вздохнула.

– Но, Харука, ты же говорила, что это твоя идентификация. Так почему ты ничего не хочешь изучать?

Потому что мне тяжело этому противостоять, пронесся ответ в голове. Я оторвала взгляд от своих ногтей на ногах и увидела парочку сосущихся подростков, которые прижались друг к другу около туалета. На девушке было платье с тонкими бретельками – мне такого больше никогда не надеть.

– Можно подумать, от того, что я начну все это изучать, у меня грудь вырастет или я в следующей жизни стану планарией.

– Но проблема же не в этом? Правда, Харука?

Ничего больше не сказав, я положила трубку. Хотела было вернуться и сесть рядом с Хёскэ, но ноги дрожали. Когда я подошла к столу, в разговоре возникла пауза, и кто-то весело спросил: “Харука, почему ты ничего не делаешь? Почему не работаешь?”

– Потому что у меня рак груди, – сказала я, размышляя, сесть мне к ним или нет. Хёскэ с ненавистью пристально посмотрел на меня. Сегодня мы выпивали с его однокурсниками, и Хёскэ четко сказал: “Начнешь об этом говорить, я с тобой расстанусь”.

Едва успев присесть за стол, я встала и ушла, оставив всех в недоумении. Ресторан был просторный, так что я, уже изрядно пьяная, не сразу смогла сориентироваться. Схватив проходящую мимо официантку за рукав, я спросила: “Где тут выход?” Девушка, – наверное, она здесь подрабатывала – с немного недовольным видом показала пальцем куда-то вдаль.