осеял мужик рожь, и уродилась она на диво: едва мог с поля собрать. Вот перевез он снопы домой, смолотил и насыпал зерном полнехонек амбар; насыпал и думает: «Теперь-то стану жить не тужить».

Повадились к мужику в амбар мышь да воробей; каждый божий день раз по пяти слазают, наедятся — и назад: мышь юркнет в свою конурку, а воробей улетит в свое гнездо. Жили они вдвоем так-то дружно целые три года; все зерно приели, остается в закроме самая малость, с четверик — не больше. Видит мышь, что запас к концу подходит, и ну ухитряться, как бы воробья обмануть да всем остальным добром одной завладеть. И таки ухитрилась: собралась темной ночью, прогрызла в полу большую дыру и спустила в подполье всю рожь до единого зернышка.

Поутру прилетает воробей в амбар, захотелось ему позавтракать; глянул — нет ничего. Вылетел бедняжка голодный и думает про себя:

«Обидела, проклятая! Полечу-ка я, добрый молодец, к ихнему царю, ко льву, стану просить на мышь — пусть он нас рассудит по правде».

Снялся и полетел ко льву.

— Лев, царь звериный, — бьет ему челом воробей, — жил я с твоим зверем, мышью зубастою; целые три года кормились из одного закрома, и не было промеж нас никакой ссоры. А как стал запас к концу подходить, пошла она на хитрость: прогрызла в закроме дыру, спустила все зерно в подполье к себе, а меня, бедного, голодать оставила. Рассуди нас по правде; не рассудишь — полечу искать суда-расправы у своего царя орла.

— Ну, и лети с богом, — сказал лев.

Воробей бросился с челобитьем к орлу, рассказал ему всю свою обиду, как мышь своровала, а лев ей потатчик.

Сильно разгневался в те поры царь орел и сейчас же отправил ко льву легкого гонца: приходи завтра со своим-де звериным воинством на такое-то поле, а я соберу всех птиц и дам тебе сражение.

Нечего делать, послал царь лев клич кликать, на войну зверей созывать. Собралось их видимо-невидимо, и только пришли на чистое поле — летит на них орел со всем своим крылатым воинством, словно туча небесная. Началась битва великая. Бились они три часа и три минуточки; победил царь орел, завалил все поле трупами звериными и распустил птиц по домам, а сам полетел в дремучий лес, уселся на высокий дуб — избит, изранен, и стал думу думать крепкую, как бы назад воротить свою силу прежнюю.

Давно это было, а жил-был тогда купец с купчихою одни-одинехоньки, не было у них ни единого детища. Встал купец поутру и говорит жене:

— Нехорош мне сон привиделся: навязалась будто к нам большая птица, жрет зараз по целому быку, выпивает по полному ушату; а нельзя избыть, нельзя птицы не кормить. Пойду-ка я в лес, авось поразгуляюся.

Захватил ружье и пошел в лес. Долго ли, коротко ли бродил он по лесу, подошел, наконец, к дубу, увидел орла и хочет стрелять по нем.

— Не бей меня, добрый молодец, — провещал ему орел человеческим голосом, — убьешь — мало будет прибыли. Возьми меня лучше к себе в дом да прокорми три года, три месяца и три дня; я у тебя поправлюся, отращу свои крылья, соберуся с силами и тебе добром заплачу.

«Какой платы от орла ожидать?» — думает купец и прицелился в другой раз.

Орел провещал то же самое. Прицелился купец в третий раз, и опять орел просит:

— Не бей меня, добрый молодец; прокорми меня три года, три месяца, три дня; как поправлюся, отращу свои крылья да соберуся с силами — все тебе добром заплачу.

Сжалился купец, взял птицу орла и понес домой. Тотчас убил’ быка и налил полный ушат медовой сыты; надолго, думает, хватит орлу корму; а орел все зараз приел и выпил. Плохо пришлось купцу от незваного гостя, совсем разорился; видит орел, что купец-то обеднял, и говорит ему:

— Послушай, хозяин, поезжай в чистое поле; много там разных зверей побитых, пораненных. Сними с них дорогие меха и вези продавать в город; на те деньги и меня и себя прокормишь, еще про запас останется.

Поехал купец в чистое поле, видит: много на поле лежит зверей побитых, пораненных; поснимал с них самые дорогие меха, повез продавать в город и продал за большие деньги.

Прошел год; велит орел хозяину везти его на то место, где высокие, дубы стоят. Заложил купец повозку и привез его на то место. Орел взвился за тучи и с разлету ударил грудью в одно дерево; дуб раскололся надвое.

— Ну, купец, — говорит орел, — не собрался я с прежней силою, корми меня еще круглый год.

Прошел и другой год; опять взвился орел за темные тучи, разлетелся сверху и ударил грудью дерево; раскололся дуб на мелкие части.

— Приходится тебе, купец, добрый молодец, еще целый год меня кормить; не собрался я с прежнею силою.

Вот как прошло три года, три месяца и три дня, говорит орел купцу:

— Вези меня опять на то же место, к высоким дубам.

Привез его купец к высоким дубам. Взвился орел повыше прежнего, сильным вихрем ударил сверху в самый большой дуб, расшиб его в щепки с верхушки до корня, ажно лес кругом зашатался.

— Спасибо тебе, купец, добрый молодец, — сказал орел, — теперь вся моя старая сила со мною. Бросай-ка лошадь да садись ко мне на крылья; я понесу тебя на свою сторону и расплачусь с тобою за все.

Сел купец орлу на крылья; понесся орел на синее море и поднялся* высоко-высоко.

— Посмотри, — говорит, — на сине море, велико ли?

— С колесо, — отвечает купец.

Орел встряхнул крыльями и бросил купца вниз, дал ему спознать смертный страх и подхватил, не допустя до воды. Подхватил и поднялся с ним еще выше.

— Посмотри на сине море, велико ли?

— С куриное яйцо.

Встряхнул орел крыльями, сбросил купца, вниз и, опять не допустя до воды, подхватил его и поднялся вверх, повыше прежнего.

— Посмотри на сине море, велико ли?

— С маковое зернышко.

И в третий раз встряхнул орел крыльями и сбросил купца с поднебесья, да опять-таки не допустил его до воды, подхватил на крылья и спрашивает:

— Что, купец, добрый молодец, спознал — каков смертный страх?

— Спознал, — говорит купец, — я думал, совсем пропаду.

— Да ведь и я то же думал, как ты в меня ружьем целил.

Полетел орел с купцом за море, прямо к медному царству.

— Вот здесь живет моя старшая сестра; как будем у ней в гостях и станет она дары подносить, ты ничего не бери, а спроси себе медный ларчик.

Сказал так-то орел, ударился о сырую землю и оборотился добрым молодцем.

Идут они широким двором. Увидала сестра и обрадовалась:

— Ах, братец родимый! Как тебя бог принес? Ведь боле трех лет тебя не видала; думала — совсем пропал. Ну, чем же тебя угощать, чем потчевать?

— Не меня проси, не меня угощай, родимая сестрица, я — свой человек. Проси-угощай вот этого доброго молодца, он меня три года поил-кормил, с голоду не уморил.

Посадила она их за столы дубовые, за скатерти браные, угостила-употчевала. Повела потом в кладовые, показывает богатства несметные и говорит купцу, доброму молодцу:

— Вот злато, и серебро, и каменья самоцветные; бери себе, что душа желает.

Отвечает купец, добрый молодец:

— Не надобно мне ни злата, ни серебра, ни каменья самоцветного; подари медный ларчик.

— Как бы не так! Не тот ты сапог не на ту ногу надеваешь!

Осердился брат на такие речи сестрины, оборотился орлом, птицей быстрою, подхватил купца и полетел прочь.

— Брат, родимый, воротись, — кричит сестра, — не постою и за ларчик!

— Опоздала, сестра.

Летит орел по поднебесью.

— Посмотри, купец, добрый молодец, что назади и что впереди деется?

Посмотрел купец и сказывает:

— Назади пожар виднеется, впереди цветы цветут.

— То медное царство горит, а цветы цветут в серебряном царстве у моей средней сестры. Как будем у ней в гостях и станет она дары дарить, ты ничего не бери, а проси серебряный ларчик.

Прилетел орел, ударился о сырую землю и оборотился добрым молодцем.

— Ах, братец родимый, — говорит ему сестра, — отколь взялся? Где пропадал? Что так долго в гостях не бывал? Чем же тебя, друга, потчевать?

— Не меня проси, не меня угощай, родимая сестрица, я — свой человек. Проси-угощай вот доброго молодца, что меня три года и поил и кормил, с голоду не уморил.

Посадила она их за столы дубовые, за скатерти браные, угостила-употчевала и повела в кладовые:

— Вот злато, и серебро, и каменья самоцветные; бери, купец, что душа пожелает.

— Не надобно мне ни злата, ни серебра, ни каменья самоцветного, подари один серебряный ларчик.

— Нет, добрый молодец, не тот кусок хватаешь! Неровен час — подавишься!

Осердился брат-орел, оборотился птицею, подхватил купца и полетел прочь.

— Братец, родимый, воротись! Не постою и за ларчик!

— Опоздала, сестра.

Опять летит орел по поднебесью.

— Посмотри, купец, добрый молодец, что назади и что впереди?

— Назади пожар горит, впереди цветы цветут.

— То горит серебряное царство, а цветы цветут — в золотом, у моей меньшой сестры. Как будем у ней в гостях и станет она дары дарить, ты ничего не бери, а проси золотой ларчик.

Прилетел орел к золотому царству и оборотился добрым молодцем.

— Ах, братец родненький, — говорит сестра, — отколь взялся? Где пропадал? Что так долго в гостях не бывал? Ну, чем же велишь себя потчевать?

— Не меня проси, не меня угощай, я — свой человек. Проси-угощай вот этого купца, доброго молодца: он меня три года поил и кормил, с голоду не уморил.

Посадила она их за столы дубовые, за скатерти браные, угостила-употчевала; повела купца в кладовые, дарит его златом и серебром, и каменьями самоцветными.

— Ничего мне не надобно; только подари золотой ларчик.

— Бери себе на счастье. Ведь ты моего брата три года поил и кормил, с голоду не уморил; а ради брата ничего мне не жалко.

Вот пожил, попировал купец в золотом царстве; пришло время расставаться, в путь-дорогу отправляться.

— Прощай, — говорит ему орел, — ре поминай лихом, да смотри — не отмыкай ларчика, пока домой не воротишься.

Пошел купец домой; долго ли, коротко ли шел он, приустал, и захотелось ему отдохнуть. Остановился на чужом лугу, на земле царя Некрещеного Лба, смотрел, смотрел на золотой ларчик, не вытерпел и отомкнул. Только отпер — откуда ни возьмись: раскинулся перед ним большой дворец, весь изукрашенный, появились слуги многие:

— Что угодно? Чего надобно?

Купец, добрый молодец, наелся, напился и спать повалился.

Увидал царь Некрещеный Лоб, что стоит на его земле большой дворец, и посылает послов:

— Подите разузнайте, что за невежа такой проявился, без спросу на моей земле дворец выстроил? Чтоб сейчас убирался вон подобру-поздорову!

Как пришло к купцу такое грозное слово, стал он думать да гадать, как бы собрать дворец в ларчик по-прежнему; думал-думал, — нет, ничего не поделаешь.

— Рад бы убираться, — говорит он послам, — да как, и сам не придумаю.

Послы воротились и донесли про все царю Некрещеному Лбу.

— Пусть отдаст мне то, чего дома не ведает, — соберу ему дворец в золотой ларчик.

Делать нечего, пообещал купец с клятвою отдать то, чего дома не ведает, а царь Некрещеный Лоб тотчас собрал дворец в золотой ларчик. Взял купец золотой ларчик и пустился в дорогу.

Долго ли, коротко ли, приходит домой; встречает его купчиха: — Здравствуй, свет! Где был-пропадал?

— Ну, где был — там теперь нету меня.

— А нам господь без тебя сынка даровал.

«Вот я чего дома не ведал», — думает купец и крепко приуныл, пригорюнился.

— Что с тобой? Али дому не рад? — пристает купчиха.

— Не то, — говорит купец и тут же рассказал ей про все, что с ним было.

Погоревали они, поплакали, да не век же и плакать. Раскрыл купец свой золотой ларчик, и раскинулся перед ним большой дворец, хитро изукрашенный, и стал он с женою и сыном жить в нем, поживать, добра наживать.

Прошло лет с десяток и побольше того; вырос купеческий сын, поумнел, похорошел и стал молодец молодцом.

Раз поутру встал он невесело и говорит отцу:

— Батюшка! Снился мне нынешней ночью царь Некрещеный Лоб, приказывал к себе приходить: давно-де жду, пора и честь знать.

Прослезились отец с матерью, дали ему свое родительское благословение и отпустили на чужую сторону.

Идет он дорогою, идет широкою, идет полями чистыми, степями раздольными и приходит в дремучий лес. Пусто кругом, не видать души человеческой; только стоит небольшая избушка одна-одинехонька, к лесу передом, к Ивану, гостиному сыну, задом.

— Избушка, избушка, — говорит он, — повернись к лесу задом, а ко мне передом!

Избушка послушалась и повернулась к лесу задом, к нему передом.

Вошел в избушку Иван, гостиный сын, а там лежит баба-яга, костяная нога. Увидала его баба-яга и говорит:

— Доселева русского духу слыхом было не слыхать, видом не видать, а ныне русский дух воочью проявляется. Отколь идешь, добрый молодец, и куда путь держишь?

— Эх ты, старая ведьма! Не накормила, не напоила прохожего человека, да уж вестей спрашиваешь.

Баба-яга поставила на стол напитки и наедки разные, накормила его и спать уложила, а поутру ранехонько будит и давай расспрашивать. Иван, гостиный сын, рассказал ей всю подноготную и просит:

— Научи, бабушка, как до царя Некрещеного Лба дойти.

— Ну, хорошо, что ты ко мне зашел, а то не бывать бы тебе живому: царь Некрещеный Лоб крепко на тебя сердит, что долго к нему не являлся. Послушай же, ступай по этой тропинке и дойдешь до пруда, спрячься за дерево и выжидай время: прилетят туда три голубицы — красные девицы, дочери царские; отвяжут свои крылышки, поснимают платья и станут в пруду плескаться. У одной крылышки будут пестренькие; вот ты улучи минуточку и захвати их к себе и до тех пор не отдавай, пока не согласится она пойти за тебя замуж.. Тогда все хорошо будет.

Попрощался Иван, гостиный сын, с бабою-ягою и пошел по указанной тропинке.

Шел-шел, увидал пруд и спрятался за густое дерево. Немного спустя прилетели три голубицы, одна с пестрыми крылышками, ударились оземь и обернулись красными девицами; сняли свои крылышки, сняли свое платье и начали купаться. А Иван, гостиный сын, держит ухо остро, подполз потихоньку и утащил пестрые крылышки. Смотрит: что-то будет? Выкупались красные девицы, вышли из воды; две тотчас же нарядились, прицепили свои крылышки, обернулись голубицами и улетели, а третья осталась пропажи искать.

Ищет, сама приговаривает:

— Скажи, отзовись, кто взял мои крылышки; если старый старичок — будь мне батюшкой, если средних лет — милым дядюшкой, если добрый молодец — пойду за него замуж.

Иван, гостиный сын, вышел из-за дерева:

— Вот твои крылышки!

— Ну, скажи теперь, добрый молодец, нареченный муж, какого ты роду-племени и куда путь держишь?

— Я Иван, гостиный сын, а путь держу к твоему батюшке, царю Некрещеному Лбу.

— А меня зовут Василиса Премудрая.

А была Василиса Премудрая любимая дочь у царя: и умом и красотой взяла. Указала она своему жениху дорогу к царю Некрещеному Лбу, вспорхнула голубицею и полетела вслед за сестрами.

Пришел Иван, гостиный сын, к царю Некрещеному Лбу; заставил его царь на кухне служить, дрова рубить, воду таскать. Невзлюбил его повар Чумичка, стал на него царю наговаривать:

— Ваше царское величество! Иван, гостиный сын, похваляется, что может он за единую ночь вырубить большой дремучий лес, бревна в кучи скласть, коренья повыкопать, а землю вспахать и засеять пшеницею, ту пшеницу сжать, смолотить и в муку смолоть; из той муки пирогов напечь, вашему величеству на завтрак поднесть.

— Хорошо, — говорит царь, — позвать его ко мне!

Явился Иван, гостиный сын.

— Что ты там похваляешься, что за единую ночь можешь вырубить дремучий лес, землю вспахать — словно поле чистое, и засеять пшеницею; ту пшеницу сжать, смолотить и в муку обратить; из той муки пирогов напечь, мне на завтрак поднесть. Смотри же, чтоб к утру все было готово.

Сколько ни отпирался Иван, гостиный сын, ничего не помогло; приказ дан — надо исполнять. Идет он от царя и буйную голову свою повесил с горя. Увидала его царская дочь, Василиса Премудрая, и спрашивает:

— Что так пригорюнился?

— Что тебе и говорить? Ведь ты моему горю не пособишь!

— Почем знать, может и пособлю.

Рассказал ей Иван, гостиный сын, какую службу приказал ему царь Некрещеный Лоб.

— Ну, это что за служба! Это — службишка, служба будет впереди. Ступай спать ложись; утро вечера мудренее, к утру все будет сделано.

Ровно в полночь вышла Василиса Премудрая на красное крыльцо, закричала зычным голосом — и в минуту собрались со всех сторон работники: видимо-невидимо их. Кто деревья валит, кто коренья копает, а кто землю пашет, в одном месте сеют, а в другом уже жнут и молотят. Пошла пыль столбом, а к рассвету уж зерно смолото и пироги напечены. Понес Иван, гостиный сын, пироги на завтрак царю Некрещеному Лбу.

— Молодец, — сказал царь и велел наградить его из своей царской казны.

Повар Чумичка пуще прежнего озлобился на Ивана, гостиного сына, стал опять наговаривать:

— Ваше царское величество, Иван, гостиный сын, похваляется, что может за единую ночь сделать такой корабль, что будет летать по поднебесью.

— Хорошо, позвать его сюда!

Позвали Ивана, гостиного сына.

— Что ты слугам моим похваляешься, что можешь за единую ночь сделать чудесный корабль и тот корабль будет летать по поднебесью; а мне ничего не сказываешь. Смотри же у меня, чтоб к утру все поспело.

Иван, гостиный сын, повесил с горя свою буйную голову ниже могучих плеч, идет от царя сам не свой. Увидала его Василиса Премудрая:

— О чем пригорюнился, о чем запечалился?

— Как мне не печалиться? Приказал царь Некрещеный Лоб построить за единую ночь корабль-самолет.

— Это что за служба! Это — службишка, служба будет впереди.. Ступай спать ложись; утро вечера мудренее, к утру все будет сделано-.

В полночь вышла Василиса Премудрая на красное крыльцо, закричала зычным голосом — и в минуту сбежались со всех сторон плотники. Принялись топорами постукивать, живо работа кипит, к утру совсем готова.

— Молодец, — сказал царь Ивану, гостиному сыну, — поедем теперь кататься.

Сели они вдвоем да третьего прихватили с собой, повара Чумичку, и полетели по поднебесью. Пролетают они над звериным двором; нагнулся повар вниз посмотреть, а Иван, гостиный сын, тем временем, взял и столкнул его с корабля. Лютые звери тотчас разорвали его на мелкие части.

— Ах, — кричит Иван, гостиный сын, — Чумичка свалился!

— Черт с ним, — сказал царь Некрещеный Лоб, — собаке собачье и смерть!

Воротились во дворец.

— Хитер ты, Иван, гостиный сын, — говорит царь, — вот тебе третья задача: объезди мне неезжалого жеребца, чтоб мог под верхом ходить. Объездишь жеребца — отдам за тебя замуж дочь мою.

«Ну, эта работа легкая», — думает Иван, гостиный сын; идет от царя, сам усмехается.

Увидала его Василиса Премудрая, расспросила про все и говорит:

— Неумен ты, Иван, гостиный сын. Теперь задана тебе служба трудная, работа нелегкая; ведь жеребцом-то будет сам царь Некрещеный Лоб. Понесет он тебя по поднебесью выше лесу стоячего, ниже облака ходячего и раз мычит все твои косточки по чистому полю. Ступай поскорей к кузнецам, закажи, чтоб сделали тебе железный молот пуда в три; а как сядешь на жеребца, покрепче держись да железным молотом по голове осаживай.

На другой день вывели конюхи жеребца неезжалого: еле держат его. Храпит, рвется, на дыбы становится. Только сел на него Иван, гостиный сын, поднялся жеребец выше лесу стоячего, ниже облака ходячего и полетел по поднебесью быстрей сильного ветра. А ездок крепко держится да все молотом по голове его осаживает. Выбился жеребец из сил и опустился на сырую землю. Иван, гостиный сын, отдал жеребца конюхам, а сам отдохнул и пошел во дворец. Встречает его царь Некрещеный Лоб с завязанной головой.

— Объездил коня, ваше величество.

— Хорошо, приходи завтра невесту выбирать, а нынче у меня голова болит.

Поутру говорит Ивану, гостиному сыну, Василиса Премудрая:

— Нас у батюшки три сестры; обернет он нас кобылицами и заставит тебя невесту выбирать. Смотри-примечай: на моей уздечке одна блесточка потускнеет. Потом выпустит нас голубицами; сестры будут потихоньку гречиху клевать, а я нет-нет, да взмахну крылышком. В третий раз выведет нас девицами — одна в одну и лицом, и ростом, и волосом; я нарочно платочком махну, по тому меня узнавай.

Как сказано, вывел царь Некрещеный Лоб трех кобылиц — одна в одну, и поставил в ряд.

— Выбирай за себя любую.

Иван, гостиный сын, зорко оглянул; видит на одной уздечке блесточка потускнела, схватил за ту уздечку и говорит:

— Вот моя невеста.

— Дурную берешь. Можно и получше выбрать.

— Ничего, мне и эта хороша.

— Выбирай в другой раз.

Выпустил царь трех голубиц — перо в перо, и насыпал им гречихи. Иван, гостиный сын, заприметил, что одна все крылышком потряхивает, схватил ее за крыло.

— Вот моя невеста!

— Не тот кус хватаешь; скоро подавишься. Выбирай в третий раз.

Вывел царь трех девиц — одна в одну и лицом, и ростом, и волосом. Иван, гостиный сын, увидел, что одна платочком махнула, схватил ее за руку.

— Вот моя невеста!

Делать было нечего, отдал за него царь Некрещеный Лоб Василису Премудрую, и сыграли свадьбу веселую.

Ни мало, ни много прошло времени, задумал Иван, гостиный сын, бежать с Василисою Премудрою в свою землю. Оседлали они коней и уехали темною ночью. Поутру хватился царь Некрещеный Лоб и послал за ними погоню.

— Припади к сырой земле, — говорит Василиса Премудрая мужу, — не услышишь ли чего.

Он припал к сырой земле, послушал и отвечает:

— Слышу конское ржание.

Василиса Премудрая сделала его огородом, а себя кочном капусты. Воротилась погоня к царю с пустыми руками.

— Ваше царское величество, не видать ничего в чистом поле, только и видели один огород, а в том огороде кочан капусты.

— Поезжайте, привезите мне тот кочан капусты; ведь это они умудряются.

Опять поскакала погоня, опять Иван, гостиный сын, припал к сырой земле.

— Слышу, — говорит, — конское ржание.

Василиса Премудрая сделалась колодцем, а его оборотила ясным соколом; сидит сокол на срубе да пьет воду.

Приехала погоня к колодцу — нет дальше дороги, и поворотила назад.

— Ваше царское величество, не видать ничего в чистом поле; только и видели один колодец, из того колодца ясный сокол воду пьет.

Поскакал догонять сам царь Некрещеный Лоб.

— Припади-ка к сырой земле, не услышишь ли чего, — говорит Василиса Премудрая своему мужу.

— Ох, стучит-гремит пуще прежнего.

— То отец за нами гонится. Не знаю, не придумаю, что делать.

— Я и подавно не ведаю.

Были у Василисы Премудрой три вещицы: щетка, гребенка и полотенце; вспомнила про них и говорит:

— Есть у меня оборона от царя Некрещеного Лба.

Махнула назад щеткою — и сделался большой дремучий лес: руки не просунешь, а кругом в три года не обойдешь. Вот царь Некрещеный Лоб грыз-грыз дремучий лес, проложил себе тропочку, пробился и опять в погоню. Близко нагоняет, только рукой схватить; Василиса Премудрая махнула назад гребенкою — и сделалась большая-большая гора: не пройти, не проехать.

Царь Некрещеный Лоб копал-копал гору, проложил тропочку и опять погнался за ними. Тут Василиса Премудрая махнула назад полотенцем — и сделалось великое-великое море. Царь прискакал к морю, видит, что дорога заставлена, и поворотил домой.

Стал подходить Иван, гостиный сын, с Василисою Премудрою к своей земле и сказывает ей:

— Я вперед пойду, извещу о тебе отца с матерью, а ты меня здесь подожди.

— Смотри же, — говорит ему Василиса Премудрая, — как придешь домой, со всеми целуйся, не целуйся только с своей крестной матерью, а то меня позабудешь.

Иван, гостиный сын, воротился домой, всех перецеловал на радостях, поцеловал и крестную мать, да и забыл про Василису Премудрую. Стоит она, бедная, на дороге, дожидается; ждала-ждала — не идет за ней Иван, гостиный сын; пошла в город и нанялась в работницы к одной старушке. А Иван, гостиный сын, задумал жениться, сосватал себе невесту и затеял пир на весь мир.

Василиса Премудрая узнала про то, нарядилась нищенкой и пошла на купеческий двор просить милостыньку.

— Погоди, — говорит купчиха, — я тебе маленький пирожок испеку; от большого резать не стану.

— И за то спасибо, матушка.

Только большой пирог пригорел, а маленький хорош вышел. Купчиха отдала ей горелый пирог, а маленький на стол подала. Разрезали тот пирожок — и тотчас вылетели из него два голубя.

— Поцелуй меня, — говорит голубь голубке.

— Нет, ты меня позабудешь, как забыл Иван, гостиный сын, Василису Премудрую.

И в другой и в третий раз говорит голубь голубке:

— Поцелуй меня!

— Нет, ты меня позабудешь, как забыл Иван, гостиный сын, Василису Премудрую.

Опомнился Иван, гостиный сын, узнал, кто такая нищенка, и говорит отцу, матери и гостям:

— Вот моя жена!

— Ну, коли у тебя есть жена, так и живи с нею.

Новую невесту богато одарили и домой отпустили, а Иван, гостиный сын, с Василисою Премудрой стали жить-поживать да добра наживать, лиха избывать.

Рисунки художника Т. Мавриной.