– Рит, ты ко мне в спальню переезжай? А Демон пока в твоей комнате побудет, а то он до поздней ночи тарахтеть будет в зале, и нам спать не даст.

У Паши дом-евродвушка, то есть условно-двухкомнатный – спальня изолированная, а кухня и гостиная совмещенные, да ещё и проходные. «Комната прислуги», в котором я обитала – пристрой отдельный. В этом смысл был, потому что мне совершенно не хотелось ночью пробираться в туалет через Пашиного брата. Несмотря на то, что кровать Паши маловата для двоих.

Я не могла отделаться от мысли, что это предложение означало нечто большее, чем простое решение проблемы со сном. Наши взаимоотношения и так смазались, потеряли чёткие границы, и теперь я и сама не понимала, кто я здесь и что должна или не должна делать. Демьян ушёл охладиться в летний душ, и мы остались вдвоём.

Демьян ушёл охладиться в летний душ, и мы остались вдвоём.

Воздух в гостиной стал гуще, наэлектризованный невысказанными словами и нарастающим напряжением. Я чувствовала на себе его взгляд, тяжёлый, изучающий, и это заставляло меня нервничать.

– Что вы собираетесь делать? – мой голос прозвучал суше, чем я ожидала. Я пыталась скрыть дрожь, которая пробежала по телу. Паша отвернулся к окну, его профиль был напряжён.

– Пробьём этого Гумерова по всем фронтам. Узнаем, чем его можно цепануть, чтобы отвалил от тебя.

Я не спускала с него глаз, пытаясь уловить хоть малейшую тень эмоции, которая могла бы выдать его истинные намерения.

– По разным связям, – опять расплывчатый ответ.

Эта его привычка говорить намёками начинала раздражать. Я чувствовала себя пешкой в чужой игре, не понимая правил и не видя доски целиком. А ведь дело касалось меня непосредственно!

– Почему ты о себе не рассказываешь? – вопрос вырвался сам собой, с ноткой отчаяния.

Я устала от полутонов, от недомолвок. Он медленно повернулся, его глаза были непроницаемы.

– Мне показалось, ты уже многое знаешь.

– Много да ничего особенного, – я покачала головой, чувствуя, как внутри нарастает обида. – Только по верхам.

– Ты мне всё ещё не веришь? – В его голосе проскользнула едва уловимая нотка горечи, или мне просто показалось?

– Ты многое не договариваешь, – я упрямо скрестила руки на груди.

Хотела спросить про Иринку, про ту таинственную девушку, которую он так бережно хранил в своей памяти, но не решилась. Он подумает, что я подслушиваю, что я роюсь в его прошлом, а это было последнее, чего мне хотелось. Я хотела, чтобы он сам открылся, а не чтобы я вытягивала из него информацию по крупицам. Паша тяжело вздохнул, потёр переносицу.

– Рит, есть вещи, которые я не хочу затрагивать. И которые не имеют никакого отношения к настоящему.

– Ладно. Я тогда продолжу работу. Я три дня не убиралась.

– Рит, если не хочешь, ты можешь не…

– Паш, я ж тут тоже живу, – я мягко улыбнулась. – А я не хочу жить в свинарнике. В спальне-то теперь можно убрать?

Я игриво взглянула на него. Надеюсь, это подействует. Всегда на всех действовало.

– Как пожелаешь, – он смягчился, поцеловал меня в макушку и вышел.

Я еле выждала время. Бросилась в спальню и начала выдвигать ящики, заглядывать под матрас, в шкаф на антресоли. Я искала что-нибудь, что бы ответило на мучающие меня вопросы. В идеале, найти тот самый документ, который так беспечно был забыт на кровати.

«Постановление об условно-досрочном освобождении от отбывания наказания». Эти буквы словно отпечатались у меня перед глазами.

Я нашла краешек папки под тумбочкой. Мне просто повезло, что я заметила белые листы среди шапок пыли. Небрежно засунутая, словно кто-то второпях пытался её спрятать, но не до конца. Папку я осторожно подцепила ногтем и достала.

Пыль поднялась лёгким облачком, оседая на моих ладонях, но я не обращала на неё внимания. Внутри, аккуратно сложенные, лежали документы. Первый же лист, будто специально, оказался тем самым постановлением. Я жадно вцепилась в него взглядом, буквы поначалу расплывались, но затем обрели чёткость, врезаясь в сознание подобно острым осколкам.

Московский городской суд

Гридин Павел Валерьевич

ч. 4 ст. 111 УК РФ. 6 лет колонии общего режима. Освобождение по УДО…

Буквы плыли перед глазами, сливаясь в неразборчивую кашу. В документе не было расшифровки статьи, лишь сухие цифры и буквы, но они уже кричали о чём-то ужасном. Мозг отказывался верить, но тело уже отреагировало – по спине пробежал ледяной холодок, ладони вспотели. Я, запихав документ туда, откуда достала, стараясь не оставить ни единого следа своего вторжения, бросилась в поисках гаджета с интернетом. Мой кнопочный телефон мне не помог бы. Пашин ноут, стоявший на столике у окна, был не запаролен. Он доверял мне? Или был настолько беспечен? В этот момент мне было плевать.

Пальцы дрожали, когда я вводила в поисковую строку номер этой проклятой статьи. Каждое нажатие клавиши отдавалось в висках гулким эхом. Интернет-соединение казалось невыносимо медленным, каждая секунда ожидания тянулась вечностью, наполненной предчувствием беды. Наконец, страница загрузилась.

«Умышленного причинения тяжкого вреда здоровью, повлекшего по неосторожности смерть потерпевшего».

Слова, такие простые, такие обыденные, обрушились на меня всей тяжестью. Они не просто расшифровали сухую формулировку, они разбили вдребезги тот хрупкий мир, который я пыталась построить вокруг себя.

«Смерть потерпевшего». Он убил. Не в бою, не на службе, где смерть была частью жестокой реальности. Он убил на «гражданке». Умышленно. Причинив тяжкий вред.

Я захлопнула крышку ноута с таким грохотом, что вздрогнула от собственного действия. Встала, не помня себя от шока. Комната, ещё минуту назад казавшаяся такой уютной, вдруг стала чужой, враждебной. Воздух сгустился, давил на грудь, не давая дышать. Я чувствовала себя так, словно меня окунули в ледяную воду, а потом вытащили на мороз.

Да, я понимала, что Паша на службе мог убивать, что его прошлое было связано с насилием, с войной. Я даже пыталась оправдать это, списать на тяжёлый опыт, на необходимость. Но это… это было совершенно другое. Он перенёс это на гражданку. Переступил черту. Ту самую невидимую, но такую важную грань, что отделяет солдата от преступника.

Вот почему его здесь не любят, почему опасаются. Он просто может убить…

Я вспомнила его скрытность, его уклончивые ответы, его нежелание говорить о себе. Всё это теперь обрело зловещий смысл. Он не просто не хотел затрагивать прошлое – он его прятал. Прятал от меня умышленно.

А я спала с ним в одном доме. Занималась с ним любовью.

Рита, из одного ада ты попала в другой.