Тогда я познакомилась с Верой, риэлтором. Она пришла посмотреть наш дом для своих клиентов. Я предложила ей кофе, и мы разговорились.

Вер сорок, она тоже потеряла родителей, осталась без мужа, но с двумя детьми, которые уже закончили школы. Она стала мне старшей подругой и примером того, как можно потерять всё, выжить и жить дальше.

— Я бы не стала продавать свою долю в бизнесе и отказываться от управления. Мутит что-то твой бывший муж. Он, считай, просто отжимает у тебя кормушку.

Она приезжает ко мне раз-два в неделю, паркует свой китайский внедорожник на обочине, потому что подъездные дорожки и места парковочные под навесом давно никто не чистит. Держать в порядке частный дом одними женскими руками совершенно невозможно, а помощников мы ещё при живом папе распустили. В целях экономии. Иногда нанимали клининг, газон Валера сам стриг, и снег убирал специальной машинкой.

Это Вера надоумила меня взять «Омоду». Голубую, как зимнее небо, с небольшим пробегом. Убедила, что немецкий автопром уже давно не гарант качества, а китайцы вполне прилично делают машины. Мой старый «Фольц» с пробегом в двести тысяч километров скоро бы начал разваливаться на части. Я на нём папу возила по больницам, в салоне до сих пор витал этот запах…

Мы пьём кофе на кухне или выходим на заснеженную террасу с дымящимися чашками.

— Я всё равно не буду этим всем заниматься, — повторяю я, чувствуя, как слова вылетают из меня без всякой убеждённости. — У меня и так всего достаточно.

— Ну и зря, — Вера качает головой. — Он тебя так задабривает, будто избавиться от тебя хочет поскорее, отовсюду тебя убрать.

— Хочет. Конечно, хочет. Он меня больше ни видеть, ни слышать не желает. Не хочет никаких напоминаний о бесцельно прожитых годах.

Мне от этого и горько, и пусто одновременно. Я выдавливаю кислую усмешку, будто мне уже всё равно и давно отболело. Да, у меня отболело. Отболело и отсохло. Потерять трёх самых близких людей за один год… Там уже болеть-то нечему, одна оболочка пустая.

— Зато тестев бизнес ему ни о чём не напоминает и не вызывает никаких ассоциаций, — хмыкает Вера, и в её голосе слышится неприкрытая ирония.

Я давно не интересуюсь делами бизнеса, не знаю его реальной стоимости, положения дел, не смотрела ни баланс, ни дебиторку с кредиторкой в глаза не видела.

— Бывает живешь-живешь и не видишь, как человек на глазах превращается в скотину. Плавали, знаем. Но дело твоё. А квартирку вот, рассмотри, хорошая.

Вера мне показывает телефон с фотографиями милой двушки на Галактионовской улице. Там, где старые деревянные дома с резными наличниками соседствуют с высотками бизнес-класса.

Люблю этот непередаваемый колорит, эту смесь эпох и судеб. Может, и рассмотрю. Впервые за долгое время в груди шевелится что-то похожее на интерес.

— Можно залог внести пока, подождут. Сама знаешь, рынок трясёт сейчас, никто с руками жильё не отрывает уже. А дом продастся ваш. Не настолько это ликвидная недвижимость, как квартиры, всё-таки сорок миллионов. Дорого. Но покупатель будет. Расположение шикарное, Волгу видно. Не завтра, но в ближайшее время. А дом твоих родителей лучше пока сдать на время вступления в наследство. Так можно. Ты – лицо, принимающее наследство, вопросов к тебе не будет.

Я киваю.

Странно представлять, что в доме родителей будут жить чужие люди. Будут трогать их вещи, пользоваться мебелью…

— С личной жизнью у тебя как?

— Нету у меня никакой личной жизни, Вер. Не хочу, — отмахиваюсь я.

— А зря. Тебе тридцать всего. Ты потухла совсем. Хоть для здоровья и блеску глаз. Никто ж тебя замуж снова не гонит. А мужик он, как и много горя, так и много радости может принести. Главное, сопли и слюни не распускать и понимать, для чего тебе это и зачем.

— Вер, я об этом думать сейчас не могу.

Тошнит даже от одной мысли.

Я с мужем-то в последние годы раз в месяц, да и то без удовольствия. Всё сковано, всё нутро в тревоге, какое тут расслабление? Какое удовольствие?

Я в постель ложилась, потому что вроде как должна была. Валерка из кожи вон лез, мы и так отдалились дальше некуда, потому что я не в семье была, пока мы папу тащили, как ещё любовницу не завёл, не знаю. Тоже выматывался. Хотелось хоть немного его поощрить.

Я теперь его отчасти понимаю. Но не принимаю. Предать — его выбор. Я бы не предала, будь он на моём месте, а я на его. Жизнь не сказка, никто не знает, что там за поворотом.

У меня кроме Валеры не было никого, даже представить сложно, что я с кем-то когда-то…

— Я тебе не про сейчас, а вообще говорю. Мало времени ещё прошло, я знаю. Но ты в камень не превращайся. Почву увлажнять надо иногда, чтоб травка и цветочки цвели на ней. Понимаешь, да? — Вера легонько толкает меня локтем, хитро, по лисьи лыбиться.

Впервые за долгое время я улыбаюсь.

По дороге на кладбище я вижу красивого мужчину, легко, не по погоде одетого. Похоже, именно возле его одинокого чёрного «Лэнд Крузера» я припарковала свою «Омоду».

Он уступает мне тропинку, чуть отходит в сторону, и я чувствую на себе его взгляд — долгий, внимательный, но без навязчивости. Посмотреть в ответ я не решаюсь — всё же кладбище не место для праздного интереса.

Но я вдруг внезапно ощущаю, что в словах Веры есть смысл.