Я никогда не знала наверняка, случались ли со мной обмороки раньше. В кино это всегда выглядело иначе: изящное падение, долгий сон, во время которого героиню успевают перевезти в другое логово или даже в другой город. Красивая легенда, не имеющая ничего общего с реальностью.

Оказывается, обморок — это очень быстро. Буквально несколько секунд.

Я обнаруживаю себя между бамперов машины и верстаком, куда я скатилась после удара и падения. На голове вспухло что-то твёрдое и болезненное, на лбу кровоточит рассечение кожи — моя голова отфутболилась от капота к верстаку, где россыпью валялись проржавевшие инструменты для ремонта машин.

Поднимаюсь, цепляюсь за шершавый бампер, за решётку радиатора, которая и так держится на честном слове, и почти отваливается от моих цепких движений. Вонь старого масла, бензина и пыли забивает ноздри. Тут места для манёвра совсем мало, если машина вдруг двинется, меня задавит насмерть. Я облокачиваюсь на капот и вижу тётю Тамару за лобовым стеклом. Она сидит на месте водителя и держит руль двумя руками. Ее лицо, подсвеченное тусклым зеленоватым светом приборной панели, кажется восковой маской.

— Очень давно я на ней не выезжала. Полтора года стоит.

— Теть Тамар… Это вы сделали? — с изумлением спрашиваю я.

Тётя Тамара сидит в машине с опущенным водительским окном, но я всё равно слышу её глухо, будто из аквариума, приходится почти не дышать, чтобы слышать.

Снаружи беснуется вьюга. Ветер завывает в щелях, засыпая бетонный пол колючей снежной крошкой. Холод мгновенно пробирается под тонкую ткань джинсов, кусает щиколотки над короткими уггами. Я ведь выскочила из офиса, даже не подумав о теплой одежде. Если бы я знала, что этот вечер закончится здесь, я бы надела горнолыжный костюм, а не этот нелепый деловой наряд. Зубы начинают выбивать дробь

— Твой отец лишил меня мужа и остался в дамках, — в ее тоне нет ярости, только бесконечная, выжженная горечь. — Присылал мне жалкие подачки, типа, заботился, — она горько хмыкает. — У меня при Толе всё было. Вообще всё. У сына я ничего принципиально не брала, ведь он за папашей твоим больным бегал, и так денег не было толком. Поделом ему этот рак! Думали, он Валерке хоть бизнес отпишет, который они с Толей вдвоём сделали. Но нет же, он тебя, бестолковую, туда засунул! Чтобы ты ему палки в колёса вставляла до победного!

— Если бы Валера не решил разводиться, ему ничего не мешало бы управлять бизнесом, — пытаюсь возразить я, но рана на лбу отзывается резкой вспышкой боли.

— Не знаю я, что его сподвигло! Может, терпение закончилось вокруг папаши твоего бегать. Который Толю моего, папку Валеркиного, под пулю загнал! Он ведь тебя, дуру, любил. Но папашу твоего ни он, ни я не простили!

— Что вы от меня хотите? — шепчу я, чувствуя, как немеют пальцы.

— Мне от тебя ничего уже не надо, — она устало машет рукой. — У меня печень отваливается и подагра, я помру скоро, мне Валерку жалко. Ты ведь ему добровольно гаражи не отпишешь, так посиди пока тут, подыши. Как папка твой. Надышался выхлопными газами, да и… туда ему и дорого, — она машет рукой.

Она поворачивает ключ зажигания, чуть поддаёт газку, чтоб не заглох, и двигатель старой машины отзывается тяжелым, неровным рокотом.

В закрытом пространстве гаража этот звук кажется оглушительным, а запах несгоревшего бензина начинает медленно заползать в нос и в глотку.

Рев старого мотора в замкнутом пространстве превращается в физическую величину. Он давит на барабанные перепонки, вибрирует в бетонном полу и в моих костях. Тетя Тамара не шевелится. Я слышу сухой, отчетливый щелчок — она заблокировала двери изнутри. Она не собирается уходить. Она решила дождаться конца вместе со мной, вцепившись в руль своей железной гробницы.

Я пытаюсь встать и протиснуться к дверям, бьюсь в дверцу, но там снаружи, висит здоровенный амбарный замок. Тётя Тамара успела запереть дверь. Бросаюсь к воротам, там тоже закрыто наглухо.

Воздух стремительно меняется. Он больше не обжигает легкие холодом, напротив — становится каким-то тяжелым, маслянистым и пугающе теплым. Я вдыхаю этот невидимый яд, и сладковатый привкус бензина оседает на языке.

Боль в разбитой голове меняет свой характер. Теперь это не просто рана, это ритмичный набат. Бум. Бум. Бум. С каждым ударом сердца в висках словно раздувается раскаленный шар. Я хочу подняться, хочу закричать, но мои руки превращаются в вату. Я смотрю на свои пальцы, вцепившиеся в край верстака, и не чувствую их. Они разжимаются сами собой, подчиняясь какой-то высшей, непреодолимой силе.

Странно, но мне больше не холодно. По лицу разливается жар, кожа горит, хотя я чувствую, как снежная пыль все еще залетает в щели. Это обман. Моя кровь перестает нести кислород, она насыщается тихим убийцей, и мозг начинает медленно гаснуть, как старая лампа в конце коридора.

Я сползаю по борту машины на ледяной бетон. Перед глазами плывут серые пятна, смешиваясь с клубами сизого дыма, который уже заполнил гараж до потолка. Тетя Тамара за стеклом кажется размытым призраком. Тошнота подступает к горлу, но у меня нет сил даже на то, чтобы повернуть голову.

Мир вокруг становится тихим, несмотря на гул двигателя. Звуки доносятся словно из-под толщи воды. Я закрываю глаза, и в этот момент наваливается такая сладкая, такая манящая усталость, что сопротивляться ей кажется безумием.

Вдруг сквозь этот вязкий туман прорывается нечто чужеродное. Тяжелый, оглушительный грохот сотрясает железные ворота гаража. Металл стонет под мощными ударами.

— Ида! — этот голос я узнаю из тысячи. Резкий, сорванный на крик, полный такого отчаяния, какого я никогда в нем не слышала.

Рос.

Я пытаюсь вдохнуть, чтобы отозваться, но легкие словно заполнили свинцом. Еще один удар, звук рвущегося металла, скрежет... Я чувствую, как поток свежего, морозного воздуха врывается в это душное пекло, но сознание уже соскальзывает в бездну. Последнее, что я ощущаю — это как чьи-то сильные руки подхватывают меня, вырывая из объятий тишины. А потом наступает полная, абсолютная темнота.