Я смотрю на неё и не могу оторвать взгляда. Даже то, как она ест самую обыкновенную шаурму — это кинофильм! Песня! Восторг! Я счастлив просто от того, что могу сделать для неё даже это самое малое — накормить её и согреть чашкой чая в пакетике. Я готов сводить её в любое, самое шикарное и дорогое место в любом городе страны, да даже мира, но знаю, она не пойдёт. И пусть лучше шаурма за углом, чем ничего вообще.

Я не чувствую необходимости форсировать события, сейчас всё идёт так, как должно было идти тогда, год назад. Я просто наслаждаюсь моментом. Каждым моментом жизни, который подарен мне свыше. Я просто рядом. И особенно я счастлив осознавать, что могу быть ей полезен. Что могу помочь.

У меня слов не находится, ни литературных, ни цензурных, чтобы охарактеризовать Валерика. Слизь из носа на асфальте — вероятно, такого рода показания адвоката Иды не устроят. Распишу всё подробно и приправлю личными впечатлениями, максимально приближенными к деловому речеобороту.

Приходит результат экспертизы по самому зданию. Самая главная проблема в очень, прямо максимально хреновой вентиляции. На третьем уровне воздух не идёт вообще, только проезжающие машины принудительно заводят порцию из других коридоров. Интересно. Нарушение это, конечно, вопиющее. Любая инспекция закроет этот гараж начисто до устранения нарушений. То, что этого было не сделано до сих пор, вызывает огромные вопросы. Где-то кто-то кому-то когда-то хорошо положил на лапу, раз эту жесть не трогали.

Про противопожарную безопасность сказать нечего, потому что её там нет. Желания слизня Валерика снести начисто этот гараж абсурда становится ещё понятнее. А если уж там осталась хоть тень тени следа преступления, то тут и говорить нечего.

Осознавать, что родного человека унесла не болезнь и не случайность, а чужие руки, чужая воля… Я даже не знаю, как это вывезти маленькой хрупкой молодой женщине. У меня не было ни единого сомнения, что мне надо быть с ней в день эксгумации. И то, что она меня не послушает и поедет туда, сомнений тоже не было никаких.

Я прибываю раньше неё, но почти в одно время с судмедэкспертами и ритуальщиками в чёрных машинах.

Кладбищенский покой бесцеремонно взламывается будничной суетой. Люди в темных спецовках действуют слаженно, почти механически, лишая происходящее всякого налета таинственности или сакральности. Для них это просто объект, очередная смена, тяжелый физический труд. Слышен резкий лязг металла — это ломы вгрызаются в бетонное основание, пытаясь поддеть тяжелую плиту. Рабочие перебрасываются короткими, грубыми фразами, обсуждая рычаги и точки опоры, их голоса звучат неестественно громко в этой тишине.

Судмедэксперты стоят чуть в стороне, кутаясь в куртки от утренней сырости. Они проверяют папки с документами, сверяют данные, их лица — застывшие маски профессионального безразличия. В воздухе повисает тяжелый запах потревоженной, влажной земли и старой каменной пыли. Когда памятник, наконец, поддается и с глухим скрежетом сдвигается в сторону, обнажая темный зев могилы, по моей спине пробегает ледяной холод. Глухие удары лопат о плотный грунт начинают свой монотонный ритм, отсчитывая секунды до того момента, когда правда будет вырвана из объятий земли.

Я смотрю на часы, потом на дорогу, ведущую к воротам.

Голубая Омода движется по аллее медленно, почти крадучись, словно сама машина чувствует непосильную тяжесть момента. Она паркуется поодаль, и я замираю, на мгновение забыв, как дышать. Дверь открывается медленно, и из салона выходит Ида.

Мое сердце сжимается от острой, почти физической боли. Она кажется совсем невесомой, почти прозрачной в этом холодном, безжалостном свете. На лице ни грамма косметики, и эта обнаженная естественность пугает: кожа белая, как мел, на фоне которой глаза кажутся огромными, бездонными провалами. Она похудела еще сильнее, одежда теперь просто висит на её плечах, подчеркивая пугающую, болезненную хрупкость. Она выглядит как надломленный стебель, который держится только на одной лишь невероятной силе воли.

Ида делает первый шаг по гравию, и я вижу, как дрожат её пальцы, судорожно сжимающие ключи. Она идет прямо к этому разверстому участку земли, и в её взгляде столько немого, застывшего страдания, что мне хочется броситься к ней, закрыть собой, увести отсюда и никогда не позволять видеть то, что сейчас происходит.

— Ида!

Она вздрагивает и останавливается. Кажется, ни меня, ни мою машину, подъезжая сюда, она не заметила.

— Ида, иди сюда.

Я бесцеремонно сгребаю её в охапку и кутаю в полы своей зимней — наконец-то купил себе нормальное зимнее, а не хрень на рыбьем меху! — парки, словно замёрзшего котёнка. Она не сопротивляется. Я чувствую, как она мелко дрожит, то ли её знобит, то ли еле сдерживает рыдания и плачет «внутри».

— Давай, когда всё закончится, поедем на море. Нет, на океан! Отдохнём, песок потопчем, будем наперегонки с соседями бегать лежаки занимать. Лопать крабов, ходить на рынки, покупать какую-нибудь хрень из ракушек, наберём дебильных магнитиков самым противным знакомым. Как тебе Куба? Я там не был ещё, на Мальдивах был вот четыре года назад, мне понравилось, дико после мегаполисов, конечно, но круто. А ты была? — я несу полную чепуху из серии «что вижу, то пою», лишь бы только отвлечь её от того, что внутри неё сейчас переворачивается.

Она двигает в ответ головой, то ли «да», то ли «нет», не понимаю, да это и не важно. Важно, что она доверчиво прижимает эту самую голову, маленькую, светлую, без шапки, к моей груди и не вырывается. Надвигаю ей на голову капюшон её же куртки, чтобы не продуло.

Когда тяжелая, выматывающая душу процедура заканчивается и бумаги подписаны, я понимаю: она не сможет вести машину. Ида смотрит сквозь пространство, её взгляд застыл где-то там, под слоями потревоженной земли. Она — комок оголенных нервов, обтянутый бледной кожей.

Я достаю телефон и парой коротких фраз вызываю эвакуатор. Называю адрес её дома, диктую номер голубой Омоды. Ида даже не спрашивает, что я делаю. Она позволяет мне забрать ключи из её пальцев, которые так и не согрелись. Я бережно, словно величайшую ценность, усаживаю её на переднее сиденье своего автомобиля. Здесь тепло, пахнет хорошим парфюмом и спокойствием.

Мы отъезжаем, и в зеркале заднего вида я вижу, как её машину аккуратно затягивают на платформу. Теперь это не её забота. Сегодня вообще ничего не должно быть её заботой, кроме того, чтобы просто дышать.

На выезде из города я притормаживаю у небольшой кофейни. Выхожу буквально на пару минут и возвращаюсь с двумя большими стаканами. В салоне сразу разливается густой аромат обжаренных зерен и какао.

— Держи, — я вкладываю стакан в её ладони. — Просто грей руки, если не хочешь пить.

Она делает крошечный глоток, и на её щеках на мгновение проступает едва заметный розовый след. Мы едем медленно, я не хочу торопить это время. Город за окном живет своей суетливой жизнью, а у нас здесь — свой кокон, своя тишина.

— Спасибо, Рос, — её голос звучит тихо, почти надтреснуто.

Я ничего не отвечаю, просто протягиваю руку и накрываю её ладонь своей. Её пальцы — тонкие, хрупкие, как фарфор — сначала замирают. Я жду, готовый в любую секунду отстраниться, если почувствую хоть тень сопротивления. Но она не убирает руку. Напротив, она едва заметно расслабляется, позволяя мне забрать часть её холода себе.

В этот момент внутри меня поднимается такая волна нежности, что становится трудно дышать. Мне хочется притянуть её к себе, коснуться губами её виска, пообещать, что я раздавлю любого Валерика, любую мразь, которая посмела причинить ей боль. Хочется поцеловать её, чтобы она почувствовала — она не одна в этом ледяном мире.

Но я сдерживаюсь. Сейчас не время для моих порывов. Сейчас время для её исцеления. Я просто крепче сжимаю её ладонь, чувствуя под кожей биение её пульса. И я абсолютно, до краев счастлив от того, что она не вырывается. Что в этот самый страшный для неё день она выбрала мою руку, чтобы за неё держаться. Это больше, чем любой поцелуй. Это доверие, которое я не имею права предать снова.

С блаженным счастьем я отводу её домой, а потом, на следующее утро, еду в офис и работаю свою работу.

Звонок с неизвестного номера острым сверлом врывается в моё ватное облако счастливых размышлений влюблённого дурачка.

— Ростислав Сергеевич. Это Артём. Управляющий Иды. Она в Прибрежном, адрес — улица Цветочная, 29. Если вы действительно её любите, поезжайте сейчас же за ней.

— Что там?! — рявкаю я, подрываясь с кресла, отчего оно катится и врезается в стену позади меня.

— Я не знаю, зачем она туда поехала, но это адрес её бывшей свекрови. Она сказала, что едет туда за архивами для следствия.

Вроде бы ничего такого, да? Если не считать того, что эта дама — мать подозреваемого в убийстве её отца. Ей бы держаться от них подальше, а она в самое горнило едет, за город, блин, по морозу! А ещё метель обещали! И ни слова, главное, не сказала, и не посоветовалась, наивная.

Хуже всего то, что всю дорогу она не поднимает трубку.