Зимнее утро колючим холодом пробиралось под пальто. Я шла по хрустящему снегу, чувствуя, как внутри все сжимается от липкой вины. На душе было серо и тяжко. Я не навещала родителей больше полугода, и это чувство вины давило сильнее, чем мороз за окном. Но сегодняшний визит не был обычным.

Кладбище встретило меня оглушительной тишиной и глубокими сугробами. Подойдя к общему памятнику, я замерла. Прости, папа, прошептала я, глядя на его гранитное лицо. Мне предстояло совершить нечто ужасное — дать согласие на эксгумацию. Подозрения в том, что его смерть не была случайностью, а стала результатом убийства, заставляли идти на этот шаг. Новая экспертиза была необходима, но от мысли о том, что покой родителей будет нарушен, меня бил озноб.

Я смотрела на их красивый памятник и с содроганием представляла, как тяжелую плиту скоро поднимут краном, разрушая этот хрупкий мир. Положив цветы на ледяной снег, я еще раз попросила прощения у обоих.

Когда я вернулась к выходу, сердце пропустило удар. Прямо рядом с моей яркой машиной, почти притираясь к боку, парковался массивный черный Лэнд Крузер. Его тонированные стекла хищно блестели на скупом зимнем солнце,

Я знала эту машину слишком хорошо. И водителя, который спрыгнул со своего сиденья в мягкий рыхлый снег. Словно хищник на четыре лапы. Его взгляд впивается в меня прежде, чем он успевает захлопнуть дверь.

— К своим? — спрашиваю спокойно, почти безразлично. И не здороваясь, будто мы разошлись полчаса назад. Церемонии нам с Ростиславом не нужны. Мы слишком хорошо друг друга знаем, чтобы тратить время на глупые игры людей. Мы — две катастрофы, которые уже когда-то столкнулись.

— Нет. За тобой ехал. — отвечает он. Его лицо кажется серым в скудном свете зимнего солнца. — Хотел найти возможность поговорить с тобой без твоего костлявого Цербера. Подъехал утром к твоему дому, вижу, ты выезжаешь, ну и поехал за тобой.

— Как ты узнал, где я теперь живу?!

Ростислав криво усмехается, но в глазах нет и тени веселья.

— Ну это не сложно. В проекте договора купли-продажи написан адрес твоей регистрации.

Он обходит машину, становится рядом со мной, но лицо его повёрнуто к воротам. Там, откуда я только что вышла. Его выдох парит, а на волосах серебрится иней или, может, седина? Тогда в кафе я не заметила этого, я тогда его вообще не очень-то разглядывала, наверное, от волнения. Прошёл целый год после нашей первой и последней встречи, а я до сих пор, как только закрою глаза, вспоминаю вкус его кожи и то, как он обнимал меня в темноте и желал доброй ночи. Единственной ночи. Ростислав ярко вспыхнул на моём небосклоне и, словно комета, оставил долгий пылающий след. И сейчас он снова полыхает рядом, от него искрит жаром, энергией, силой. Как дикарь, и то верно. Так сказал о нём Артём. Только вот и Артём повёл себя, как дикарь, и теперь у меня нет никакого желания продолжать с ним работать.

— Знаковое место. Раньше я сюда каждый Божий день ездил, — — он кивает в сторону кладбищенской ограды, за которой в сером мареве тонут кресты.

— Раньше? Что-то изменилось? — мой голос сочится ядом, который я даже не пытаюсь скрывать. Здесь лежала его жизнь. Его единственная, по его же собственным словам, семья. Любая попытка сделать шаг в сторону от этих могил для него приравнивалась к дезертирству. Желание жить дальше он сам клеймил как предательство.

— Изменилось, — коротко отвечает он и поворачивается всем корпусом ко мне. Взгляд его становится глубоким, тяжелым, почти осязаемым. — Ида, что с этим гаражом, давай начистоту? Я хочу тебе помочь.

— Зачем?

— Я виноват перед тобой.

Внутри меня что-то надламывается с сухим хрустом, отозвавшись в ушах оглушительным выстрелом.

— С чувством вины, будь добр, не ко мне. Это тебе туда. — я неопределенно машу рукой в сторону города. — Я не собираюсь тебя прощать, а знаешь почему? Потому что нечего прощать. Потому что. Мне. Всё. Равно.

Я вру. Каждое слово — ложь, и он это видит. Мне не всё равно. Я буквально задыхаюсь от близости этого человека.

— Ида! — его окрик хлещет по нервам, заставляя вздрогнуть. — Я виноват не только перед тобой, но и перед собой. Я своими руками лишил себя шанса начать новую жизнь с девушкой… В которую влюбился, как малолетний идиот. Впервые за три года чернейшего горя.

Он тяжело дышит, пар вырывается из его рта густыми облаками, а на ресницах таят колючие снежинки.

— Со вчерашнего вечера возле этого ГСК какая-то суета началась, — продолжает он, пытаясь вернуть голосу твердость. — Собственников начинают оповещать о закрытии, пошли движения с компенсациями, владельцев бизнеса оповещают о прекращении аренды. Филиппов срочно заключает договора с отделочными бригадами, хочет там на каком-то уровне -то ремонт замутить. Зачем, если здание под снос.

Я резко вскидываюсь, сердце колотится, как бешеное.

— На каком уровне? — я хватаю его за рукав куртки, сминаю плотную ткань. — На каком уровне, Ростислав, это важно!

— На третьем… — отвечает он, недоумевая от моей реакции.

— Тварь! — вырывается у меня.

— Ида, объясни, в чём дело? — Ростислав перехватывает мои руки, его ладони горячие даже сквозь перчатки. Меня обжигает до самого нутра и нервы разрываются в клочья.

— На третьем уровне в этом ГСК был убит мой отец! — я сдавленно шепчу это ему в лицо и чувствую, как злые отчаянные слёзы застят мне глаза дрожащей плёнкой.

Валера делает это всё не просто так, он что-то знает, а я теперь снова один на один со своим ужасом. Я проживаю смерть папы во второй раз. И эта боль становится острее первой.

— Так, стоп. Ты говорила он умер от рака, — Рос хмурится, пытаясь увязать то, что я говорила ему тогда с новой информацией.

— Нет, не от рака. Рак мы победили, — я чувствую, как по щекам ползут жгучие слезы, которые тут же замерзают на холодном ветру. — Вот когда мы его победили, тогда папу и нашли. Там. Задушенным. Сказали, что смерть не насильственная, наступила в результате изменений показателей давления.

— Бред какой-то.

Я всхлипываю, не в силах остановиться.

— Мне тогда тоже так показалось, но маме стало плохо и мне тоже, у нас не было сил и возможностей тормошить это дело. А когда Валера плотно взялся за этот гараж, я поняла, что тянуть дальше нельзя.

— Почему ты мне не сказала?!

— Потому что мы были знакомы пару дней! — я почти смеюсь сквозь слезы, этот смех на грани истерики. — Я что должна была первому встречному всё выкладывать всю свою неприглядную подноготную?! Если бы я знала наперёд что ты так быстро испаришься, я бы и этого не сказала!

Я смотрю на него и вижу в его взгляде столько боли, столько понимания, что мне становится больно и тошно смотреть дальше. Ростислав тянет мои руки ближе к себе, прижимает мои скрещённые ладони к своей твёрдой груди.

— Нет ничего неприглядного в твоей подноготной. И тот, кто внушил тебе, что ты какая-то проблемная… Просто это пи… обоссанный одуванчик в поле, который только солнышко и дождичек в своей жизни и видел.

Он поднимает подбородок, глядит куда-то в серую мглу горизонта, поверх моей головы. Мне показалось, что его тёплые карие глаза блеснули морозной льдинкой.

— Моя жена была беременна, когда попала в аварию. На позднем сроке. Мы до этого восемь лет пытались. Три эко неудачных. На четвертый раз сынок получился. Мы его так ждали. А потом…

Мир вокруг нас затихает. Даже ветер перестает выть. Я смотрю на его широкую грудь, ощущаю под пальцами биение жизни внутри него и чувствую, как моя собственная боль истончается, выравнивается перед его собственной выжженной пустыней боли. Ни у кого ни хуже, ни лучше. Ни больнее, ни легче. Мы разрушены одинаково.

— Ты не говорил мне об этом.

— Мы много чего не договаривали, Ида.

— Мы не были готовы, — отвечаю я, и это звучит как эпитафия нашему несостоявшемуся счастью.

Ростислав резко выпрямляется, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Он достает телефон и быстро набирает номер. Его голос меняется — теперь это голос человека, привыкшего отдавать приказы.

— Семен Палыч, обеспечьте круглосуточную охрану для ГСК «Витязь» на Молодогвардейской. Не впускать никого. НИКОГО ВООБЩЕ. Пока полиция не подрулит, да. Он поворачивается ко мне, глаза горят решимостью. — Ида, ты в полицию заявляла?

— Да, вчера ездила к следователю.

Он удовлетворительно кивает, слушает что-то в трубке и коротко бросает:

— До связи.

Убрав телефон, он делает глубокий вдох.

— Если там остались какие-то улики, то Валерик-чмолерик явно хочет их закрасить. Надо его стопнуть, пока не поздно.

— Я позвоню адвокату. — говорю я, вытирая лицо прямо перчатками. — И, Рос. Знаешь. Когда я распутаю это дело, я продам тебе этот гараж. Обещай, что построишь здесь красивый дом, где будут жить люди. Жить, рожать детей и радоваться жизни. За тебя и за меня.