В обезьяннике Костров проводит не больше суток – кто-то вносит за него нехилый залог. Кто – остаётся загадкой. Смурной страж закона на все его настойчивые попытки добиться правды в третий раз бросает ему «Адвокатское бюро Антоновых», как будто это сраное пафосное сочетание слов должно ему о чём-то говорить. Когда он получает назад свой мобильник, то сразу же набирает номер сына. Ему отвечает Алиса. Сын жив. Девчонка диктует ему адрес больницы, но Мишка не слышит ни черта, у него рот сам собой кривится в беззвучном крике. Ему хочется орать чтобы не расклеиться. И он орёт, орёт прямо на улице в двух шагах от полицейского участка, только чтобы не пустить блядскую слезу – меньше суток в неизвестности, а ощущение, что просидел в окопах под пулями, прям, как прадед-ветеран. «Лежишь себе и булки разжать не можешь», – рассказывал как-то он, и Мишка сегодня в полной мере ощущает значение этой фразы. Он даже вздохнуть не может – наверное, до кучи настучали по рёбрам, но боль физическая ничего не значит по сравнению с болью от мысли, что он мог потерять сына.

– Ярослав спит, – предупреждает Алиса, когда Мишка слёту, едва ли не с ноги пытается ворваться в палату.

– Я только гляну.

– Он не один… – Алиска принимает последнюю попытку остановить таран по имени Михаил Костров, но понимает, что это бесполезно. Отсрочить неминуемое не выйдет. Мишка распахивает дверь настежь.

Ярик действительно спит, как примерный пациент, положив руки по швам на белоснежном покрывале, укрывающем его налитое сизыми синяками тело. Да и лицо у него сине-фиолетовое, безбожно раздутое с левой стороны, блямбы белых пластырей только подчёркивают этот ужасный цвет. Но он живой, хвала Иисусу – его обмотанный бинтами живот мерно вздымается в такт дыханию.

– Ему вчера сделали операцию. Прогнозы хорошие. Привет, Миш.

Он поднимает глаза. Влетев, как скоростной поезд, в палату, он и не заметил тщедушную женскую фигуру у окна. Она настолько худа, что, кажется, шмотки ей велики, и эти сухие руки, которыми эта женщина обнимает саму себя за плечи, принадлежат, скорее, старухе, чем дамочке чуть за сорок. Ведь ей сейчас чуть за сорок?

– Ну нихуя себе… – выдыхает Мишка, когда узнаёт в этом постаревшем, бледном лице ту, которую почти тридцать лет так старательно ненавидит. – И когда ты приехала?

– Позавчера…

Антонова. У него в памяти уже дважды всплывает эта фамилия. Две Натальи, Антонова и Шимина в списке гостей. "Адвокатское бюро Антоновых", услышанное в тюрьме. Значит, ему не показалось, это она вчера была на боях. Значит, это из-за неё ему порядочно дали в бубен, да так, что до сих пор блевать тянет. Из-за неё он опять проиграл. Вышла замуж, сука.

– И какого хуя?!

Первое желание – подойти и как следует встряхнуть её, второе – связать в узел и выбросить в окно. Потому что он ни хрена не понимает, какого, мать его, хуя, эта сука делает в палате его сына – его Ярослава – и строит из себя заботливую мать?! Похоже, Наташка прекрасно считывает его настрой – вежливая, робкая улыбка сползает с её лица, глаза устремляются в пол, пальцы сильнее впиваются в плечи. Она будто бы готова принять удар и, видит Бог, Миха ударил бы, если бы не вездесущая мисс Заучка, возникшая из ниоткуда ровно между ними.

– Простите меня, это всё я. Это ей позвонила. Наталья Викторовна – юрист, и я подумала, что…

– Не вмешивайся, мелкая! – Мишка пытается обойти её, но девчонка упрямая, лезет, хоть ты тресни. А это, между прочим, вообще не её дело. Надо её папаше сказать, чтобы надавал ей ремня.

– Ты имеешь полное право злиться, Миш, но давай хотя бы не здесь…

– Какого хуя ты вообще влезла в нашу жизнь?! В его, – он резко выкидывает руку в сторону постели Ярика, тычет в него пальцем, – жизнь?!

– Миш…

– Да я убью тебя сейчас! – Костров пытается сделать шаг, приблизиться, каждым нервом предвкушая, как удобно ляжет её тонкая, высушенная, как палка, шея ему в ладонь, как он сожмёт её до хруста, как увидит страх в её глазах…

– У неё рак! – выкрикивает Алиска в последней попытке остановить его. И Мишка останавливается, видя в безжизненных, потускневших глазах Натальи подтверждение.

– Знаешь, что?! – он едко скалит зубы, зло щурит глаза и взрывается криком, тыча пальцем ей прямо в грудь поверх плеча Аны. – Ты это заслужила! Заслужила!

– Можно не орать, а?

Проснувшийся от крика Ярослав переводит усталый взгляд с одного на другого. Мишке становится стыдно, что они тут с этой сукой, как два тупоголовых подростка, выясняют отношения на повышенных тонах, положив хер на то, что их, блять, как ни крути, общему ребёнку требуется покой.

– Я зайду попозже, – Наталья выходит из палаты, обойдя Кострова так далеко, как позволяют размеры помещения. Алиска, эта суетливая, беспокойная девчонка, успевает чмокнуть Ярика в распухшие губы и что-то там ему шепнуть, прежде чем скрыться в коридоре следом.

Миха трёт глаза, чешет макушку прежде чем набраться смелости и взглянуть сыну в лицо. Ведь это он, Костров, во всём виноват, и от этого так погано, что хочется волосы себе повыдёргивать. Да ещё эта сука…

Кажется, эта ненависть за тридцать лет высушила его до дна, но в то же время именно она порой давала ему хорошего пинка, ненависть была его топливом. А что же сейчас? Сколько раз он мысленно желал ей сдохнуть, и вот его мечта практически сбылась, а ему от этого ни холодно, ни жарко. Да будь она здоровой тёткой, он бы ей на кулак волосы намотал прям в коридоре, а что делать с этим подобием человека Миха не знает.

– Ты как? – усилием воли он отодвигает мысли о бывшей на второй план, сосредоточившись на сыне. Ярослав как-то странно улыбается – не то сцена эта в духе блядской «Санты-Барбары» его позабавила, не то вспоминает, из-за чего, собственно, здесь оказался. Мишка замечает перемену в нём – в его извечно усталом, потухшем взгляде, в котором читалась порой вся скорбь мира, вдруг вспыхивают озорные огоньки. Он будто бы ожил, несмотря на то, что лежит сейчас побитый и зашитый в казённой койке, пропахшей лекарствами. Медик в своей, сука, среде.

– Интересный был опыт.

Ярослав подтверждает его мысли. Конечно, вкус победы – штука такая, подсесть на неё проще простого, а Ярик этот вкус ощутил по полной, несмотря на то, чем всё закончилось. Слава Богу, что всё обошлось. Ещё неделю назад Мишка бы обрадовался такой перемене, а сейчас ему до зубного скрежета хочется строгим «Не лыбься и даже думать забудь» оборвать все его возможные поползновения в сторону кровавого спорта.

– Только вот не говори мне, что тебе понравилось.

– Да ничего особенного так-то, но тебя понять можно, – Ярослав продолжает глядеть на отца с хитрецой, растягивая в улыбке разбитые губы, пока в уголке не лопается корочка. И этим самым будто бы заканчивает их многолетнее противостояние. Дух противоречия, которым пропитано было каждое их взаимодействие, испарился, они поняли и приняли друг друга, несмотря на то, что цена этому оказалась высока.

– Этого больше не повторится. Обещаю, теперь точно.

– Не обещай того, чего не сможешь выполнить, пап.

Ярослав становится серьёзным, Мишка опускает глаза от стыда. Теперь-то уж точно не повторится, ему ещё придётся разбираться с судом, ведь обвинение-то с него никто снимать не собирается. Ему в третий раз придётся отвечать перед законом за свою неуёмную жопу, только вот Ярику он пока ничего говорить не будет. Ничего, кроме одного. Того, что должен был сказать давно. Того, что обязан был говорить каждый день:

– Ты – всё, что у меня есть, сын.

Не дожидаясь реакции, Мишка выходит из палаты и долго-долго смотрит в окно, пытаясь убедить себя, что резь в глазах от яркого солнца, а слёзы от стойкой вони лекарств.

– Нам всё-таки придётся поговорить, хочешь ты того или нет.

Единственное, что в ней не изменилось – голос. Миха закрывает глаза и делает глубокий вдох, прежде чем обернуться и взглянуть на его обладательницу снова. Наташка Малаева, теперь уже Антонова, стоит на безопасном расстоянии – кулак не долетит – упрямо сжимает губы, смотрит прямо и смело такими же светлыми, только чуть потускневшими глазами. Костюм на ней дорогой, стрижка теперь каре, гладкая, блестящая, без единого седого волоса, или это парик, может, ведь у неё, типа, рак. Старая обида вдруг вспыхивает в груди, заставляя нервно чесать шею у горловины майки, будто там нитки подпаленные торчат и чешутся, чешутся… Мишка дёргает головой, заламывая шею, разминает её рукой весь подаётся вперёд, чтобы выдать то, что не давало и до сих пор не даёт ему покоя:

– О чём? Как ты кинула меня?

– Не о нас, – она хладнокровно и стойко игнорирует его выпад. – О сыне…

– О сыне, блять, она вспомнила…

– … и о тебе, как о моем подзащитном.

– С хуя ли такая щедрость?! Совесть заела?

– Не хочу оставлять нерешенных задач в жизни. Мне не так много осталось.

– Ну так ответь, почему? Почему, а?! – Мишка повышает голос, надеясь разбить её железобетонную стойкость, поломать выдержку, потому что она, блять, не нервничает, похоже, а вот он на дерьмо исходится. Потому что не готов был он так слёту столкнуться с прошлым. Потому что и у него, как у неё, есть нерешённая задача.

– Что почему? – выдыхает она, хлопая непонимающими глазами. Будто вины своей не чувствует, сука.

– Почему ты так подло съебалась из моей жизни?

– Потому что ты закрутил роман с другой.

– А почему? Не догадываешься?!

– Я тебя не бросала, я просто не могла дозвониться. Левон меня не соединял. Да и ты не спешил перезванивать, – отбивает Наташка, и Миха, услышав разумный, но нежелательный для его уязвлённой гордости довод, заходит с другой стороны.

– А Ярик? Нахуя этот цирк?! – он машет рукой в сторону двери его палаты, нехуёвой такой палаты с удобствами, вероятно, проплаченными ею. – Ты же бабло на аборт просила.

– Я не просила денег на аборт. Моя семья была достаточно состоятельна, чтобы я могла сделать аборт и ничего тебе не сказать при этом.

– Но Левон сказал…

– Левон… – Наташка произносит это имя на выдохе, прикрыв глаза, потом поднимает на Мишку растерянный взгляд.

– Старый сукин сын, повезло тебе, что ты сдох десять лет назад. – Мишка хлопает себя по бёдрам, зло ухмыляясь, начинает ходить из угла в угол, как взбешённый зверь в клетке, чтобы не начать с психу месить кулаками стену. Штукатурка тут больно дорогая.

Костров порой и сам прикидывал такой вариант, прикидывал и отбрасывал, потому что ну как-то несерьёзно, не по-пацански из раза в раз обсасывать одну и ту же тему, да ещё и насчёт бабы. Наталья мешала Левону, грозила испортить его подопечному репутацию плейбоя. Интриган хуев. Да и папаша её прокурор не слишком был рад, что их единственная доченька связалась с плешивым псом с ринга. Кто знает, как бы всё повернулось, если бы им дали встретиться. Дали поговорить. Может, так же, а может, Миха попсиховал бы, а потом узнал, что сын родился и… Смысла фантазировать нет, годы ушли, сын вырос, Наташка умирает.

– Ярослава там не было, он пострадал в уличной потасовке, когда проводил здесь отпуск со своей девушкой, – Наташка меняет тему, переходит к делу, по которому, собственно, и искала его. – Алиса уже дала показания. Она умная и храбрая девочка. Ярославу повезло.

– Только с нами ему не повезло, – горько усмехнувшись, бросает вскользь Мишка.

– Владимир Мерзоев и Константин Агапов утверждают, что не видели лица нападавшего, но вот владелец клуба, чью визитку нашли в кармане трупа некой Екатерины Прощелыгиной, назвал твоё имя.

– И чем это мне грозит?

– Общественные работы и запрет заниматься тренерской деятельностью, организацией боев и соответственно, самими боями. Даже покупка трусов в экипировочном центре будет приравнена к рецидиву. Суд состоится через три недели, но я предполагаю, это решение будет самым вероятным. Во всяком случае, мы будем настаивать на нём.

Она продолжает говорить деловым тоном, будто бы всё это, что там у них было, её не задевает, а вот у Мишки внутри всё кипит и полыхает так, что эту её бронебойную стену пробить чешутся руки. Хочется добиться от неё хоть какой-то реакции и срать ему, больна она там или здорова, можно ей волноваться или нельзя. У него внутри всё настолько кипит, что когда она, сухо кивнув на прощание, уходит, он настигает её в женском туалете, хватает её у раковины за влажные запястья и целует в губы, даже не целует – наказывает, за то, что его лишают любимого дела, за всё то дерьмо, что ему пришлось пережить по её вине. Или не по её, или не только по её, какая теперь разница?! Мысли путаются, но тело ведёт игру, как по нотам – Мишка заталкивает её в свободную кабинку, рвёт пуговицы на белоснежной рубашке, больно сжимает грудь. Наташка не сопротивляется – обмякнув в его руках, она отвечает на поцелуй. Миха не может вспомнить её вкус – это какая-то другая женщина, но в то же время та самая Наташка Малаева, вскружившая ему голову почти тридцать лет назад. Её кожа с привкусом дорогой пудры, её сладковатый флёр перебивают запах больницы и медленного умирания. Нотки мятной жвачки и кофе напоминают ему о живой Наташе Малаевой, которой недавно исполнилось восемнадцать.

Он берёт её резко, грубо, ловя губами её протестующие, короткие вздохи, сменяющиеся после тихими стонами, похожими на всхлип. Там где было сухо, становится влажно, она всё ещё до одурения узкая, почти как девственница, будто сто лет ни с кем не трахалась; Миха уже ни черта не соображает, не чувствует, как текут у неё слёзы по щекам, как ходуном ходит кабинка. Одно остаётся неизменным: Наташа всё так же откликается на него – быстро, бурно, раздирая ногтями шею, выгибаясь навстречу. Юбка трещит по швам, когда Мишка задирает её выше, когда делает последние толчки, резкие, нетерпеливые. Семя пачкает ей надорванные трусы и спустившийся край юбки, стекает по бёдрам, когда он, кончив, резко, с характерным звуком, выходит из неё. У него нет сил смотреть ей в глаза, он чувствует себя сдувшимся, как шар. Вопрос, зачем вообще всё это тут сейчас было, Мишка заталкивает поглубже в глотку – было, значит, так надо. По-другому он просто не мог.

– Ты был моим первым, и будешь последним. Мой муж давно не спит со мной, боится навредить. Ты никогда не жалел меня, и за это спасибо тебе. Ты сделал меня сильнее.

Вкрадчиво, но твёрдо шепчет Наташа, сползая на стульчак унитаза. Мишка набирается смелости – в её глазах слёзы благодарности, прощения – за все: за сегодняшнее и за прошлое. У каждого была своя правда, теперь она общая для них обоих.

– Бывай, Наташ.

Он выходит из кабинки, из туалетной комнаты, игнорируя возмущённые взгляды дам, столкнувшихся с ним в дверях.