А в пять вечера возле ворот меня ожидал белоснежный до рези в глазах парадно-выходной «Феррари». Надо же, какое совпадение, а я как раз выбрала белый брючный костюм, строгий и при этом роскошный. Идеальный ансамбль для эффектного выхода. Могу же и я иногда побыть фешенебельной? И при этом не обязательно шарахаться голой по чужим домам.

— Лера, ты действительно идёшь на свидание?! С кем? Кто это?! — муженёк бежит мне наперерез и пытается закатить мне сцену ревности. Смешно и жалко.

— С соседом. С Мясниковым, — я даже не замедлила шаг, на ходу взбивая подкрученные локоны, чтобы добавить им лёгкости и модой небрежности. — Внесу разнообразие, так сказать, в унылую семейную жизнь.

Ну а что? У нас ведь такое принято, да, милый?

— Лер, ты кем меня выставить хочешь, я не понимаю?! — о, нотки ярости прорезаются?! Похоже, вчерашние «ароматы» не только подстегнули его либидо, но и окончательно вытравили остатки здравого смысла. Удивительная незамутненность: быть предателем и требовать верности.

— Антон, ты, будучи в браке, разрешил себе пихать свой скучающий от однообразия отросток в чужие тела, так почему же такое предвзятое отношение к моему свиданию с соседом?!

— Как ты не поймёшь, это такой вид развлечения! Досуг такой, понимаешь?! Туда приходят по согласию, парами, и делают всё, что им хочется. Это. Не. Измена! — надрывается он, но я отвечаю спокойно.

— А я не давала согласия. Более того, я просила тебя не ходить туда, потому что для меня подобные «игры» омерзительны. Что ты ответил? Что это слишком «на богатом» для меня и мне, банановой продавщице, не понять развлечения великосветских персон. Если тебе плевать на мои чувства, почему мне не должно точно также плевать на тебя. И ещё, я уведомляю тебя о том, что подаю на развод. Завтра. Сегодня у меня день расписан. Найдёшь себе даму своего уровня, и будешь периодически пускать её по кругу для поддержания статуса в этом элитном прогрессивном гадюшнике. Поэтому отойди от двери.

— Ты не права, Лера! — летит мне вслед, но я уже ничего не слышу и слышать не хочу. У меня сердце в груди разрывается от азарта мести и от предвкушения вечера общения с Сергеем Мясниковым. Который вчера ввёл меня в лёгкий ступор и изумление своей необычностью.

Он был бесконечно далёк от тех персон, которые жили со мной на одной улице, но всё ещё оставался для меня загадкой. И я хочу разгадать её.

Сергей стоит, небрежно прислонившись к крылу этого ослепительного стального зверя. Он выглядит безупречно: костюм, пальто, расстегнутая на верхние пуговицы рубашка и та самая аура уверенности, от которой воздух вокруг него кажется наэлектризованным. Он во всём чёрном, на полном контрасте с машиной. Снова чёрное и белое, никаких серых оттенков. Никаких компромиссов. Это мне нравится.

— Валерия. Вы ослепительны. Я говорил вам, что вы похожи на ангела?

Мягким, отточенным движением он распахивает тяжелую дверь «Феррари». Когда я сажусь, он касается моей руки — едва ощутимо, лишь чтобы помочь устроиться в низком кожаном кресле, которое буквально обнимает меня. В этом жесте столько старомодной галантности, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Сергей обходит машину и занимает место водителя. Салон мгновенно наполняется ароматом его парфюма — кедр, сандал и что-то неуловимо мужское, дикое.

— И куда же мы поедем?

— Поужинаем, а потом посмотрим интересное представление, — он подмигивает мне, и его лицо озаряется мальчишеской улыбкой.

Двигатель отзывается низким, утробным рыком. От этого звука по моей спине пробегает волна мурашек. Мы срываемся с места так плавно и мощно, что меня вжимает в сиденье. Поселок с его фальшивыми фасадами и ядовитыми сплетнями остается позади, превращаясь в размытое пятно в зеркале заднего вида.

Сергей ведет машину с пугающим мастерством. Он не лихачит, но каждый его маневр выверен до миллиметра. Мы летим по вечернему шоссе, разрезая сумерки, и я чувствую, как вместе со скоростью из меня уходит напряжение последних дней. Город встречает нас россыпью огней. Окна небоскребов отражаются в капоте, создавая иллюзию, будто мы плывем сквозь океан электричества.

— О чем вы думаете? — спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги.

— Я теряюсь в догадках, что за представление меня ждёт.

— Я думаю, оно зацепит некоторые тёмные струны вашей души. Но я не о безудержной сексуальной вакханалии, не переживайте, — смеётся он и мне тоже становится смешно несмотря на то, что эта тема для меня не из лёгких. На удивление с Сергеем мне легко в принципе, и пусть он рулит «Феррари» и живёт в сверхдорогом особняке, я не ощущаю себя так, будто мне надо за ним тянуться.

Мы останавливаемся возле ресторана «Рыба». Кажется, им владеет небезызвестный нам обоим Василий, ресторатор и муж Ирины.

— Мы можем встретить тут знакомых, но не смущайся. Веди себя, как обычно.

Сергей помогает мне выйти, и мы подходим к багажному отсеку. На дне его я вижу большую круглую плоскую банку с надписью «Сaviar». Это что, мина?!

— Здесь три килограмма чёрной икры, — предвосхищая мой вопрос поясняет Сергей.

Я сразу начинаю калькулировать в уме. Килограмм такой икры стоит от семидесяти тысяч рублей, значит в этой банке больше двухсот тысяч рублей! Честно, я её никогда сама в здравом уме и твёрдой памяти не купила бы, покупал Антон, но никогда я не видела её в таких здоровенных объёмах.

— Самая лучшая и дорогая чёрная икра — белужья. Баночка в двести пятьдесят граммов продается за восемьдесят девять тысяч, но один товарищ подогнал мне со скидкой. Всего триста тысяч.

Даже больше, чем я думала. Капец. Триста тысяч за банку жирных, лопающихся на язык пузыриков. Нет, мне это непонятно.

Сергей тем временем достаёт банку, и мы идём к ресторану, где у двери нас ждёт улыбающийся швейцар — поджарый дядечка в возрасте. Войдя, мы попадаем в коридор услужливой администрации, которая с широкой выдрессированной улыбкой встречает нас на рецепции, узнаёт имена, тщательно проверяет списки, а потом проводит едва ли не под рученьки в обеденный зал.

Мест тут немного, но столики заняты почти все. Кроме того, который ждёт нас. Круглые столы окружены мягкими уютными круглыми диванами, столы с углами стоят в обрамлении кресел, чьи спинки с внешней стороны сделаны из натурального мрамора. Столешницы тоже из мрамора, а может, из змеевика. Замечаю красные деревянные полы. Неужели красное дерево?

Нас усаживают за столик, придвигая стулья, Сергей кладёт банку прямо на стол, вызывая благоговейный интерес у персонала и посетителей с соседних столиков.

— Василий Григорьевич на месте? Скажите, приехал Мясников с икрой.

Официантик махнул чёлкой и, скользя по блестящим полам, словно фигурист, скрылся за дверью в кухню.

— Всё хорошо, — приободряет он напряжённую меня. — А ты пока выбирай, что будешь ужинать. И не стесняйся.

Я выдыхаю и открываю меню в папке из крокодильей кожи. Осьминог на гриле с картофелем, томатами, оливками. Нога камчатского краба, запеченного с пармезаном. Большое устричное плато. Сибас со шпинатом и соусом Том Кха на 2 персоны. Нисуаз с тунцом, печень трески, яйцо крокан. Цифры в меню были пятизначными. Некоторых названий я даже не знала, хотя мы с Антоном много где бывали. Видимо, было к чему стремиться.

— Сибас на две персоны? — интересуюсь я у своего неожиданного ухажёра. Сергей мягко улыбается, и в уголках его глаз собираются лукавые морщинки.

— Люблю сибаса.

— Как и бургеры из «Вкусно и точки»? — подначиваю его.

— Я всеяден, но разборчив, — он подмигивает мне, запуская по телу цепной реакцией волну жара.

Соски цепляются за ткань лифчика при каждом движении руки, сердцебиение скачет ломаным ритмом. Сколько лет я замужем? Столько же я ни разу не посмотрела ни на одного другого мужчину, кроме мужа. А сейчас я теряю голову, оставаясь при этом совершенно вменяемой. Безо всякого веселящего газа и афродизиаков, рассеянных в воздухе.

Василий приходит за наш столик спустя пару минут. Они с Сергеем тепло здороваются и обнимаются, как старые друзья. Замечаю, что Василий перед Мясниковым заискивает.

— Ну так что? Машинка здесь. В случае твоей победы я пойду домой пешком, — произносит Сергей.

— А я пополню свою конюшню эксклюзивным жеребцом 458 MM Speciale, — произносит он, изображая итальянский акцент. — Милая, вы хоть знаете, сколько стоит эта машина?

Я отрицательно качаю головой и помалкиваю. Сергей обещал перформанс, так вот я вся обращаюсь в слух и зрение, в стороннего наблюдателя, стараясь не включаться эмоционально. Хоть мне и хочется назвать жирной похотливой свиньёй, которая участвует в диких оргиях и опционально относится к людям. Например, на потеху подкладывать жену под десяток мужиков за раз.

А некоторых бить, резать, жечь и выкидывать голышом на мороз.

Но я сижу и молчу, приклеив к лицу вежливую улыбку. Мне интересно, что будет дальше.

— Двадцать миллионов долларов, дорогая! Двадцать миллионов! Это был эксклюзивный заказ одного арабского шейха! Как Серёжка его заполучил, за какие заслуги, этот прохвост не рассказывает! — он шутливо грозит пальцем Сергею, на что тот заливисто хохочет.

Лицезреть Василия так близко мне еще не доводилось — раньше всё как-то мельком, в толпе. У него было тяжелое, лоснящееся лицо, напоминающее маску сытой свиньи, и монументальное пузо, которое физически не желало помещаться в зазор между стулом и столом. Василий тяжело дышит, его голос звучит хрипло, вероятно, диафрагма поддавливается внутренним жиром и сжимается, как гармошка. А ведь с ним ещё кто-то спит…

— Эй, парень! — рявкает он на проходящего мимо официанта. — Принеси мне серебряную коктейльную ложку, живо! И не смей не знать, как она выглядит, уволю немедленно!

Вспотевший и красный мальчишка-официант пригоняет ему чайную ложку с длинной ручкой и, поклонившись, спешит ретироваться, пока гнев барина не обрушился на него снова.

Василий с треском откручивает крышку, и в нос мне ударяет густой, йодистый аромат моря. Три килограмма черного золота мерцают под светом люстр, олицетворяя собой символ роскоши.

— Смотри и учись, Сережа, как едят настоящие мужчины, — басит Василий, вонзая серебряную ложку в податливую рассыпчатую массу.

Первые несколько ложек уходят с пугающей быстротой. Василий заглатывал икру огромными порциями, почти не жуя. Его челюсти двигаются ритмично, как поршни старого насоса. Я наблюдаю за этим, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Это не было похоже на дегустацию изысканного блюда. Это была казнь неродившихся рыбинок. Это был спор.

Они с Сергеем поспорили, что Василий съест три килограмма своего любимейшего деликатеса за раз. Поспорили на «Феррари» за сорок миллионов.

Спустя десять минут темп замедляется, но зрелище становится еще более отталкивающим. Василий начинает громко и часто икать. Звук утробный, гулкий, как звук одинокой тубы в затихшем оркестре. С его пухлых губ стекает жирный сок, смешанный со слюной и раздавленными икринками. Черные точки икринок застревают в складках его подбородка, падают на белоснежную скатерть и дорогой пиджак, оставляя маслянистые пятна.

— Вася, может, хватит? — тихо спрашивает Сергей, но в его голосе нет сочувствия, лишь холодное любопытство экспериментатора.

Василий не отвечает. Он тяжело дышит, его лицо багровеет. Он, причмокивая, пытается протолкнуть в себя очередную порцию, но икра идёт обратно. Раздаётся громкий, беспардонный рык — Василий отрыгивает, даже не попытавшись прикрыться. За соседними столиками слышится ропот возмущения, дамы брезгливо отворачиваются, морщатся, прикрывая носы салфеточками. Многие гости прочухали, что тут спор, и тихонько пододвигали к нам стулья. Кто-то даже встаёт и наблюдает за действом из-за наших спин.

Когда банка опустошается наполовину, Василий внезапно замирает. Его рука с ложкой вздрагивает и с глухим звоном падает на стол. Он бледнеет, причем так резко, что кожа стала становится, как мокрый мел.

— Ох... — выдавливает он, хватаясь за живот обеими руками.

Его глаза округляются, в них теперь не самодовольство и самоуверенность, а животный ужас. В следующую секунду он сгибается пополам. Глухой звук рвотного позыва заставляет меня вжаться в спинку стула. Прямо на гладкий пол ресторана хлещет черная, зловонная масса. Василий корчится, сползая со стула, его лицо искажается от невыносимой боли. Он хрипит, пытаясь вдохнуть, и держится за живот, неумолимо сползая со стула на пол.

— Скорую! Живо! — рявкает Сергей, хотя в его глазах по-прежнему читается странное, хладнокровное спокойствие.

Ресторан падает в хаос. Официанты суетятся, кто-то приносит полотенца и пытается вытереть рвоту с пола, кто-то пытается помочь Василию подняться, но тот лишь стонет и воет, прижимая колени к груди.

Бригада скорой приезжает быстро. Выглядываю в окно, это уже даже не скорая, а реанимобиль. Двое фельдшеров в синей униформе спешно осматривают пострадавшего, пока тот продолжает изрыгать остатки своего пари. Запах в зале стоит невыносимый и тошнотворный — смесь дорогого парфюма и продуктов жизнедеятельности перегруженного организма.

— Острый живот, — коротко бросает один из медиков, пальпируя Василия. — Похоже на обострение язвы и реактивный панкреатит. Плюс холецистит под вопросом. Печень, похоже, просто в шоке от такой дозы жира и соли. У вас есть хронические заболевания?

— Язва. Панкреатит, — со слезами в голосе еле выдавливает из себя Василий.

— Ну куда ж вы столько ели?! Это же смертельная доза! — сетует фельдшер.

Его грузят на носилки. Он выглядит жалким и испуганным: обмякший, перепачканный в икре, с капельками холодного пота на лбу. Обыкновенный человек, который отчего-то возомнил себя кем-то особенным.

— Ты знал, что ему нельзя столько жрать? — спрашиваю я Сергея, когда скорая с завыванием уезжает в больницу, оставив зал ресторана утопать в зловещей тишине.

— Знал. И он тоже знал. Но это был его выбор.