Утро наступило, принеся с собой не столько свежесть, сколько давящую тяжесть недавних событий.

Я приехала в салон раньше всех – ведь он же ещё работал, и он пока ещё наполовину мой – едва успела выпить кофе, когда в дверь вошли. Сердце ёкнуло, перевернулось и застряло где-то в горле вместе с комком чёрного американо. На пороге стоял Сергей, чтоб его, Ставропольцев.

– Ну что, добился чего хотел? – Мой голос дрожал от обиды, которую я тщетно пыталась скрыть за маской равнодушия. Я смотрела на него, ожидая подтверждения своих худших опасений, готовясь к очередному удару. – Хотел моё помещение, теперь ты его, наконец, получишь, да, Серёж?

Он не ответил на мой выпад, лишь протянул руку, словно приглашая. В его глазах не было ни триумфа, ни злорадства, ни привычных смешинок, только какая-то странная решимость.

– Поехали, Надь.

– Куда?

– К нотариусу.

– К нотариусу?

Мозг отказывался понимать. Зачем? Чтобы оформить документы на мою окончательную капитуляцию? Чтобы я подписала бумаги, подтверждающие, что я потеряла всё?

– Зачем ещё?

– Просто поехали, ладно?

В его голосе прозвучала нотка мольбы, но я была слишком погружена в свою боль, в обиду, в ярость, чтобы заметить её. Пусть будет так. Пусть он получит всё, что хотел. Моё сердце было разбито, а душа – выжжена. Мне уже было всё равно. Я чувствовала себя опустошённой, выжатой до последней капли. Сопротивляться не было сил, да и смысла я не видела.

Я молча кивнула и пошла за ним. Что мне было терять?

Дорога до нотариуса прошла в полном молчании. Каждый из нас был погружён в свои мысли, и воздух в машине был наэлектризован невысказанными словами, обидами и скрытыми чувствами.

Я смотрела в окно, пытаясь отвлечься от гнетущей тишины, но всё равно чувствовала его присутствие рядом, его взгляд, который иногда ловила на себе. Никто не хотел говорить. И даже не пробовал начать.

Мы приехали к нотариусу. Вышли из машины и побыли в зале ожидания ещё минут десять в тяжёлом, гулком молчании.

– Давайте ваши документы, будем оформлять.

– Что мы будем оформлять? – спросила, наконец, я, когда на глаза мне попалось свидетельство о праве собственности, где мелькнул юридический адрес моего салона.

– Дарственную, – пожала плечами нотариус и посмотрела на меня, как на невменяемую. Мол, приехала и не знает зачем.

До меня дошло спустя долгих пять минут. Мы приехали к нотариусу для того, чтобы… Сергей Иванович Ставропольцев оформил дарственную на моё имя. Дарственную на пятьдесят процентов моего салона, который он днями ранее выкупил!

Слова нотариуса звучали как эхо в пустом зале, медленно, отчётливо, проникая сквозь пелену моего отчаяния. Дарственная. На моё имя. На пятьдесят процентов МОЕГО салона. Того самого салона, который я считала безвозвратно потерянным, который он, как я думала, выкупил для себя, чтобы завладеть, наконец, столь желанным помещением под свой очередной ресторан!

Мир вокруг меня пошатнулся. Я смотрела на Сергея, пытаясь найти в его лице хоть намёк на обман, на жестокую шутку, но видела лишь спокойствие и ту самую нежность, в которой я купалась, казалось, целую жизнь назад.

– Как ты узнал? – Мой голос был едва слышен, полный недоверия и потрясения.

– Увидел на аукционе. – Его голос был тихим, но твёрдым. Он смотрел мне прямо в глаза, и в этом взгляде читалась такая искренность, такое раскаяние, что моё сердце, до этого сжатое в тугой комок, начало медленно оттаивать. – Пришлось пообщаться с твоим бывшим. Редкостный слизняк, скажу я тебе. Я перевёл ему деньги и сопроводил до банка, чтобы он закрыл свою половину кредита и чтоб до тебя никто не смог докопаться. Он, кстати, похоже и не собирался этот кредит закрывать, ты в курсе? До чего же гадкий и мстительный человечишко!

Я ничего не могла сказать, только хлопала глазами и открытым от изумления ртом.

– Прости, Надь. Не смог тебе не помочь. Хоть ты и осудила меня за мои ошибки и предельно ясно дала понять, что мы прощаемся.

Он не смог мне не помочь. Серёжа, которого я так несправедливо обвинила, которого оттолкнула, когда он, оказывается, ни на минуту не оставлял меня. Слёзы хлынули сами собой, горячие, обжигающие. Слёзы стыда, раскаяния, но главное – слёзы безмерной любви и облегчения. Я не имела права так с ним поступать, судить его, отталкивать. Я была ослеплена своей болью и гордыней.

– Прости, Серёж. Я не имела права так говорить. Я тебя очень люблю. – Эти слова вырвались из меня, как долгожданный выдох. Он шагнул ко мне, его руки обняли меня крепко-крепко, словно боясь отпустить. – Я тебя не заслуживаю…

– И я тебя люблю, Надежда, – прошептал он в мои волосы, и в его голосе я услышала ту же боль, то же облегчение, что и в своём. – Это я тебя не заслуживаю. Ты самая прекрасная женщина на свете. Ну что ж мы…

Я не дала ему договорить. Я порывисто обняла его, прижимаясь всем телом, чувствуя его тепло, его силу. Мои губы нашли его, и в этом поцелуе было всё: прощение, обещание, безудержная, всепоглощающая любовь, которая, как оказалось, никуда не исчезала, лишь пряталась под толстым слоем обид и недомолвок.

Мы так и стояли, прижавшись друг к другу, когда зазвонил мой телефон. Это был Артём. Его голос, всегда такой уверенный, сейчас звучал немного взволнованно.

– Мам, у Меньщикова ещё ж уголовка за кражу, помнишь? Адвокат звонил. У по решению него исправительные работы на срок один год.

Я слушала, и на душе становилось чуть светлее. Справедливость, пусть и медленно, но настигала. Наконец-то Меньщиков поймёт, что такое ходить на работу. Эта мысль вызвала горькую усмешку. Может, хоть это его чему-то научит. Артём продолжал рассказывать новости, и я слушала, кивая.

Я посмотрела на Сергея, который нежно гладил меня по волосам, и улыбнулась сквозь слёзы. Слёзы уже не были горькими, они были чистыми, светлыми, слезами радости и надежды.

– Артём, – сказала я, утирая их, – я хочу тебя кое с кем познакомить.

Это было начало чего-то нового, чего-то настоящего. Начало нашей общей истории.