Леонид Ильич, бессменный охранник этого клуба, был счастлив меня видеть. Я сказала, что мне нужно забрать вещи и он вызвался сопроводить меня до тренерской, чтобы меня по пути никто не обидел. Да и ему не настучали по лысине за пропуск постороннего.

А я уже стала тут посторонней.

На рецепции осталась администратор с тревожной кнопкой на случай неожиданностей, так что Леонид Ильич со спокойной душой мог покинуть свой пост на несколько минут.

Мы шли по коридору мимо служебных помещений, тихо переговариваясь. Внезапно мерный фоновый шум фитнес-клуба, работавшего свои последние часы перед закрытием смены, разорвал громкий женский смех, доносившийся из помещения бассейна. Этот смех я узнала – в бассейне была Липницкая. С ней была еще какая-то женщина, чей голос был не знаком мне.

– Новая тренерша, – шепнул Леонид Ильич, его голос был полон ехидства. – Ух и губастая. Тонуть будет не утонет. Губы вытолкнут на поверхность не хуже спасжилета.

Я прыснула со смеха, но тут же напряглась, когда услышала голос Киры. В нем звучала такая отчаянная, детская требовательность, на грани с истерикой, что сердце мое сжалось.

– Я хочу заниматься с Риной. Я не хочу с этой тётей! – говорила она, в её голосе слышались подступающие слезы.

– Так, девочка. Твой отец сказал, что ты хочешь научиться плавать. Вот бассейн, вот тренер. Чего тебе не хватает, не пойму? – голос Липницкой был холоден и раздражен, словно её высочеству приходилось снизойти до мухи, бьющейся в оконное стекло.

– Все мы девочки капризные, да? – хохотнула та, новая, с губами. Видимо, Морозова, которую взяли на моё место. Её смех был пуст и равнодушен.

– Я умею плавать! А ты мне вообще не нравишься! И папе моему ты не нравишься! Я буду плавать только с Ариной! – Кира не сдавалась, её голос дрожал от обиды, а слова были адресованы Липницкой. Действительно, в отличии от своего отца, Кира умела разбираться в людях.

– Ну раз ты умеешь плавать, так плавай, – Липницкая произнесла это с такой ледяной насмешкой, что у меня по спине пробежал мороз. Что-то внутри меня загремело тревожным набатом, предчувствуя беду.

Появившись в проходе, мы с охранником увидели то, от чего у нас синхронно чуть сердца не выскочили из груди. Леонид Ильич ахнул – Липницкая, с изящной, почти небрежной жестокостью, лягнула бедром стоявшую у самого края бассейна Киру. Мгновение, и маленькое тельце, беспомощно взмахнув руками, с громким плеском свалилось в воду.

В глазах у меня потемнело, а в ушах застучала кровь, я будто бы на миг оглохла, ослепла и потеряла сознание. Воздух вырвался из легких, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног, а ярость обжигает грудную клетку.

– Лана, ну ты что?! – губастая Морозова вытаращила на Липницкую свои глазищи, в её голосе прозвучала запоздалая тревога.

– Ну будет захлебываться, вытащишь! – Липницкая запросто махнула рукой, будто это не ребёнок, а случайно упавший в бассейн инвентарь. – Зато будет поменьше рот свой раскрывать. Разбалованные дети пошли.

Я не помнила, как влетела в помещение. Все происходило словно в замедленной съемке, но мои движения были молниеносны. Обувь полетела куда-то в сторону, пальто сорвалось с плеч и бесформенной тряпкой рухнуло на пол. Я не чувствовала холода плитки под босыми ногами, не видела ничего, кроме барахтающейся в воде малышки.

«Щучкой» нырнула в воду, прямо в джинсах и кофте. Прохлада воды и липнущей к телу ткани обволокла моё тело, но не смогла охладить пылающую ярость в груди. Я плыла к бултыхающейся на поверхности малышке со скоростью, близкой к квалификации международного мастера спорта по плаванию. Каждый гребок был пропитан отчаянием, страхом и неистовым желанием спасти. Я подцепила отчаянно бьющееся в воде тельце, подняла её над поверхностью, убедилась, что она не захлёбывается и свободно дышит.

Кира, мокрая, с огромными от страха глазами, которые все еще блестели слезами, но уже расплывались в победоносной улыбке, прокричала:

– Я доплыла! Я почти доплыла до бортика, тётя Рина!

Её губы дрожали, а маленькое тело, скованное и напряженное от неожиданности, вода никак не хотела удерживать на поверхности. Она действительно отчаянно боролась, пытаясь плыть, как я её учила, но для этого надо быть расслабленным и четко, ритмично повторять определенный набор движений. А до этого Кире еще было очень далеко. Моё сердце разрывалось от боли и гордости за её мужество.

– Почему ты здесь, Мягкова?! – голос Липницкой был полон яда, но я уже не слышала в нём прежней власти. Она не ожидала меня здесь увидеть.

Я доплыла до ботика и помогла Кире взобраться по лесенке.

– Потому что вещи приехала забрать и документы. А ты чуть чужого ребёнка не утопила. Мне полицию вызвать?! – напала на неё я.

– Ага, докажи сначала. Тут камер нет. Я просто её случайно толкнула, и всё. Вот, Мария докажет, – она кивнула в сторону своей подружайки Морозовой, которая стушевалась, судя по всему, не желая иметь отношения к этому цирку. – Ты же в конце концов, учила её плавать или даже тут у тебя ничего не вышло? Вызывай свою полицию, вот и поедешь за мошенничество сама, – попыталась отбиться Липницкая.

– Леонид Ильич, у нас тут камер нет же вроде, да? – спросила я у побелевшего от изумления охранника. Он стоял, как вкопанный, а глаза метали искры ужаса и понимания.

– Есть, – пробормотал он, наконец приходя в себя. – Новый наш, Сталев, ещё месяц назад распорядился все системы обновить и камеры установить дополнительные…

– Ну вы поняли, да? – подмигнула я ему, и в моем взгляде было обещание возмездия.

– Ага, – он, семеня, скрылся.

Запись, на которой Липницкая чуть не утопила ребенка, должна была немедленно попасть к хозяину клуба. И я знала, что Леонид Ильич не подведёт.

Мне было отчаянно плевать на Сталева с его подозрениями, цифрами и фактами, но не плевать на маленькую, ни в чем не виноватую девочку, которой и так уже по жизни прилично досталось. За неё я буду бороться.

– Стоять! – Модестовна попыталась было остановить охранника, но теперь уже пришло её время искупаться.

Смыть свой боевой раскрас, помять идеально выглаженную, сидящую как вторая кожа, дорогую одежду, растрепать свои выбеленные коротенькие волосёшки, которые мокрой кошкиной шерстью облепят её маленькую глупую голову. Я толкнула её в бассейн, не чувствуя ни капли сожаления. Она не ожидала этого от меня и с визгом полетела в воду.

Шлепок, брызги, и вот великая и ужасная Лана Модестовна, ставшая вмиг испуганной и жалкой, уже плещется в бассейне, отчаянно протягивая руки к бортику.

– Я не умею плавать! Дура! – её крик был полон паники.

– Ну, будешь захлебываться, тебя вытащат, – кивнула я в сторону её подружки, у которой от ужаса губы разверзлись, как разварившиеся в кастрюле вареники.

В моих словах не было злорадства, лишь холодная, отстраненная справедливость.

Киру я обмотала полотенцем, вытерла, попыталась согреть. Её посиневшие губы все еще дрожали, а на ресницах блестела не то вода, не то слезы. Я прижала её к себе, чувствуя, как ее маленькое сердечко колотится под моей ладонью.