Марина

— Возьми себе. Это, кажется, от моей квартиры. Смотайся туда, а? Проверь всё. Меня три недели, даже больше, дома нет. Мало ли что — трубу прорвало, соседей залило, счётчик намотал. Плиту глянь, выключена ли, электричество, краны. Чайник, обогреватель. И если цветы там есть какие — полей, а то засохнут. Я не помню, есть ли у меня цветы, но вдруг стоят, погибают. Ничего не помню… Но лучше проверить. Ок?

Олеся взяла ключи, взвесила на ладони, серьёзно кивнула.

— Сделаю, босс, не переживай. Съезжу сегодня же вечером, всё проверю и отпишусь тебе, как там и что.

— Спасибо, дорогая. Выручила.

— Ты гляди, а, — Она хмыкнула, пряча ключи в карман. — Памяти ноль, никого не узнаёт, зато про перекрытую воду и цветы помнит. Хозяйственная ты наша, даже с дыркой в башке.

— Да перестань ты язвить! Хахаха! Я просто логически прикинула, что не мешало бы проверить. Ну!

Я рассмеялась, мы втроём рассмеялись.

Ну так-то правда, есть в её словах правда. Голова побитая, «пустая», а рефлекс держать всё под контролем, ничего не упускать, закрывать хвосты — на месте, работает как ни в чём не бывало. Забавно устроен человек. Точнее, забавно устроена я, кем бы я ни была.

Вечером того же дня телефон на тумбочке коротко пиликнул. Я взяла его, прищурилась на экран. Сообщение от Олеси. «Была у тебя. Всё норм. Труба цела, никого не залило. Плита выключена, всё, что должно быть выключено — выключено, воду перекрыла в туалете. Цветок один нашла на кухне, кактус… полузасохший бедолага, полила, отпоила, стоит теперь ожил. Кактус, блин, Марина! Ты сама как кактус!:))) Ключи пока у меня, отдам как выйдешь. Буду проверять квартиру периодически. Спи давай ». И следом, отдельной строкой: «Дома у тебя чисто и красиво, кстати. Комфортно находиться внутри, подруга ».

Я перечитала дважды. Цветок. Кактус. Значит, у меня дома есть цветок, один, на кухне, и он чуть не засох, пока я валялась тут. И Олеся его отпоила. Мелочь, копеечная мелочь, а меня почему-то отпустило чуть-чуть — будто одним хвостом в мире стало меньше, одной незакрытой дверью. «Спасибо. Ты золото», — набрала я непослушными пальцами, отправила и отложила телефон.

Кактус… Наверное, это что-то должно говорить обо мне? Не зря же люди выбирают одни растения, а не другие. Кто-то разводит орхидеи, кому-то нужны фикусы до потолка, кто-то заставляет подоконники цветущими фиалками или кустовой розой. А у меня — один-единственный кактус.

Может, просто потому, что за ним почти не нужно ухаживать. Полил иногда — и живёт себе. Это было бы вполне в моём духе? Или, наоборот, говорит о том, что я постоянно где-то пропадала и заранее понимала: капризное растение у меня не выживет. Наверное, психологи нашли бы в этом какую-нибудь красивую теорию. Хотя, скорее всего, они бы только посмеялись — один кактус ещё ничего не рассказывает о человеке. Или рассказывает всё же?

И всё же почему-то хотелось верить, что он оказался у меня не случайно. Может быть, прежняя Марина действительно любила простые вещи, не требовавшие постоянного внимания. Или просто однажды увидела смешной колючий шарик в магазине и подумала: «Почему бы и нет?»

Может, я реально «колючка» та ещё, как подшутила Олеся?

Странно. Этот полузасохший кактус вдруг показался мне самым настоящим кусочком моей прежней жизни. Маленьким, молчаливым, колючим, но всё-таки живым. И мне сейчас было важно, чтобы он меня дождался.

Комфортно живёшь… Хмм… Значит, я обеспеченная. Я пока не помнила, насколько, но собиралась выяснить в подробностях, до последней цифры.

Я лежала и перебирала то немногое, что у меня теперь было. Своё имя. Кактус. Котёнок на шарфе в снегу — единственная живая и настоящая память. И ещё одна дурацкая, ни к чему не привязанная картинка, которая всплывала снова и снова, стоило мне задуматься об этой чертовщине с цветными метками над головами людей.

Очки. Мужские очки, стильные и дорогие, в тонкой оправе, на лице молодого улыбающегося мужчины. И имя рядом, будто подпись под фотографией, — Сергей Брин. Откуда я знаю это имя, кто это такой, при чём тут очки — понятия не имею. Всплывает и всплывает, как заевшая на одной ноте пластинка. Будто эти очки как-то связаны с тем, что я вижу цветные пятна и обрывки надписей над людьми. Будто на мне надеты такие же, только невидимые, и никак не снять.

Бред. Полный бред, конечно. Но других зацепок насчёт своего странного зрения у меня не было, и я всё равно цеплялась за эту. Может, потому, что больше цепляться было не за что. Любая мелочь сейчас казалась ценнее самых убедительных рассуждений. Если память не хотела возвращаться целиком, значит, приходилось собирать её по осколкам, какими бы нелепыми они ни выглядели.

Котёнок, очки, имя Сергей Брин, своё имя, кактус — вот и весь мой скарб, всё моё богатство. Одно животное, одно растение, один предмет, два имени. Несколько случайных обрывков, которые почему-то пережили всё остальное. Без связей, без понимания, без дна под ними. Я перебирала их мысленно снова и снова, будто надеясь, что если разложить в другом порядке, они наконец сложатся в картину.

Но ничего не менялось.

Поплавки на поверхности чёрной стоячей воды. Они есть, их видно совершенно отчётливо, а что скрывается под ними, на какой глубине, к чему они привязаны и привязаны ли вообще, — не разглядеть, сколько ни всматривайся. Казалось, стоит только протянуть руку, нырнуть глубже — и всё станет на свои места. Но между мной и той глубиной будто стояла толстая, непрозрачная стена.

Метки, кстати, за эти дни я изучила, насколько позволяла глючащая голова. Работали они отвратительно, стыдно так работать. Чаще всего — рваное мигание, помехи, каша вместо букв, и почти всегда с уколом в темя, будто плата за просмотр, налог на любопытство. Изредка пробивался чистый короткий сигнал, ясный, как над Жанной с её искренней радостью. А иногда тварь выдавала откровенную, наглую ложь — как в тот первый день, с тремя красными «угрозами» над родными, любящими людьми. Верить ей нельзя было ни на грош, ни на копейку. Но и отмахнуться совсем не выходило: слишком уж настойчиво она лезла в глаза, слишком уж хотелось верить, что хоть что-то в этом мире мне подсказывает правду.

Самое важное — тут нужно было помнить то, что я пребывала в состоянии после сильной черпепно-мозговой травмы. Возможно, до этого всё работало нормально, достоверно. Возможно…

Я закрыла глаза. Голова гудела ровно, монотонно. Опять хотелось спать, и я не сопротивлялась.

Я спала и видела сны. Много снов, целыми пластами. Обрывки, вспышки, лица без имён, комнаты без адресов, разговоры без начала. Я плыла сквозь них, как сквозь мутную тёплую воду, и хваталась за всё, что проплывало мимо, пыталась удержать, рассмотреть, но оно ускользало между пальцев.

* * *

Однажды утром, примерно через неделю с момента переселения в неврологию, я проснулась и в голове заиграла песня One Last Breath от группы Creed. Да, я чётко осознавала это название. Так же, как и я чётко осознавала, что я… внезапно проснулась другим человеком!

Сон под утро был длинный и плотный, ярче даже котёнка, объёмнее. Не буду пересказывать всё — там мешалось многое, лица, города, события, — но проснулась я с чётким, оглушительным знанием, которое влилось в меня разом, будто где-то внутри прорвало плотину и хлынуло.

Твою ж мать! Я — Вероника Кустова.

Мне сорок четыре года. Было. В другой жизни, в другом мире, в две тысячи двадцать шестом, в первой половине января. Медиа, большие деньги, квартира в элитном районе, маникюр за пять тысяч, кольцо с сапфиром на пальце. Паром у какого-то тайского острова, крушение, крен, крики, чёрная холодная вода, чей-то спасжилет, брошенный мне мужской рукой. И — провал, темнота. А потом я открыла глаза в теле девушки Марины Вершининой, которой тогда было двадцать два, в марте две тысячи пятого, в Тюмени, у чёрта на куличках. Вдобавок, она была ещё и девственницей.

One Last Breath по-прежнему играла в голове…

Я лежала и почти не дышала, боясь спугнуть это знание, боясь, что оно окажется сном и растает к обеду.

Оно возвращалось потоком, волной за волной, принося всё больше деталей. Не сразу — растягиваясь во времени. Не всё, нет, — целые пласты ещё зияли чёрными провалами, тонули в тумане, лица и даты путались. Но костяк, скелет, самое главное — встало на место с отчётливым щелчком, как встаёт вправленная кость.

Ставки. Я поднимала деньги у букмекера, методично, по своему знанию будущего. Спорт. Финал в Стамбуле, «Ливерпуль», невозможный камбэк с ноль-три, серия пенальти, которую я знала наперёд по ударам, по вратарскому танцу. Почти три миллиона суммарно двумя ставками. Блин, да. Я вспомнила прокуренный зал, недоверчивую кассиршу и управляющего, дрожь в собственных руках.

Сейчас две тысячи шестой. Я вспомнила и это — год перещёлкнулся в голове сам собой, встал на нужную цифру, и вокруг него начали нарастать месяцы, события, планы.

И я — не серая забитая мышка, за которую меня тут поначалу после перемещения держали, не отличница в унылом свитере. Не лошица ботанического толка, которую в студенческие годы фоткал «крестьяни́н» Колька Межов. Я хозяйка. «Медиа72» — это моё детище. Портал, который я подняла с нуля, с пустого места, зная, как это делается, потому что делала уже в другой жизни. Форум «Вместе» — тоже моё, мой зародыш будущей соцсети, моя главная ставка на годы вперёд, моя гордость. Олеся и Света — мои коллеги, Олеся — журналист, Света — секретарь и, как упомянула Олеся, посещая меня тут — тоже метит в журналисты. Олеся ещё и моя бывшая однокурсница и реально подруга. Света тоже ею стала. Вместе втроём отмечали мой день рождения в ресторане. Там ещё что-то про фонари, НЛО и зелёных человечков было, да-да-да…

Три однушки в аренде, купленные впрок. Деньги на счетах, немалые. Я — обеспеченная, самостоятельная, сильная и независимая, свободная молодая женщина, которая всё это построила своими руками за неполный год в чужом теле, с нуля, из ничего.

А не овощ на казённой койке, которого мать со слезами кормит бульончиком с ложечки и жалеет, как убогонькую.

Меня будто прошило разрядом от макушки до пяток. Кактус, хехе! Я приподнялась, села, свесила ноги с кровати на холодный линолеум. Голова качнулась, мотнулась, перед глазами поплыли жёлтые круги, но плевать, плевать на круги. Я — это я. Вернулась. Почти вся, а остальное вернётся, я теперь знала точно. Но, прежде всего, для всех я — Марина. Вероники тут нет, она осталась где-то там, за скобками, со своими бесценными знаниями.

И да… вот эти надписи возле людей с характеристиками их состояния, которые я периодически вижу — это не очки Google Glass от Сергея Брина и Ларри Пейджа! Это моё преимущество, секретный дар, который я получила при перемещении в прошлое и в эту реальность, которая не была полностью идентична моей оригинальной!

Это всё нужно помнить, чтобы не ляпнуть лишнего!

* * *

И первое, что сделала настоящая я, вернувшись в собственную голову, — оглядела палату трезвым, хозяйским взглядом. Не как пациентка, покорно принимающая обстоятельства, а как человек, привыкший оценивать обстановку за считанные секунды. Так когда-то Вероника Кустова осматривала переговорные, чужие кабинеты и новые офисы, почти машинально отмечая детали и прикидывая, кто здесь враг, кто союзник, а кто просто случайный человек, которого можно не брать в расчёт.

Четыре койки. Пока занята только одна — моя. Остальные пустуют, но это ненадолго. В любой момент подселят кого угодно: стонущую бабку, которая всю ночь будет звать медсестру, болтливую соседку, уверенную, что все вокруг обязаны слушать историю её болезней, или еще чего похуже. Общий туалет в конце коридора, куда приходится ковылять мимо чужих палат. Общий душ по расписанию. Тумбочка с облупленной краской, старый линолеум, облезшие подоконники, запах больницы, который въедается в одежду и волосы. Казёнщина, шум, суета, бесконечное мелькание людей в дверях. Ноль покоя на перспективу. Ноль возможности спокойно сосредоточиться, подумать, разобраться в собственной голове. Для восстановления после тяжёлой травмы головы трудно было придумать что-то хуже.

А у меня, на секундочку, есть деньги. Много денег. Не абстрактное «когда-нибудь», а вполне реальные деньги, которые лежат там, где я сама их когда-то оставила. И вот я наконец вспомнила, что они у меня есть, где именно лежат и откуда взялись. Всё чисто и легально.

Значит, лежать в общей палате я не буду ни одного лишнего дня. Ни одного лишнего часа.

Метка над санитаркой, прошаркавшей мимо двери со шваброй, коротко мигнула. Я поймала краем глаза серо-зелёный рваный ободок, привычно отметила его существование и тут же отвернулась. Даже не поморщилась. Не до тебя, милая. Сейчас мне совершенно не до твоих тараканов. У меня появились дела поважнее. У меня, чёрт возьми, снова есть дела! И впервые за всё это время мне хотелось не лежать и пытаться вспоминать, а действовать.

Врача же в неврологии мне сменили. Реанимационный Сергей Владимирович остался где-то в прошлой жизни, за тяжёлой дверью с суровой надписью «Отделение реанимации. Посторонним вход воспрещён». Там заканчивалась борьба за жизнь. Здесь начиналось возвращение к ней. Теперь всё это время, уже как неделю, меня вёл невролог — Иван Николаевич.

Я потребовала позвать его сразу, как только поймала взглядом пробегавшую по коридору медсестру.

— Позовите, пожалуйста, лечащего врача. Это очень срочно.

Она остановилась, вопросительно посмотрела на меня.

— Мне обязательно нужно с Иваном Нколаевичем поговорить.

Медсестра ещё раз внимательно оглядела меня — сидящую на кровати, босую, взъерошенную после сна, с горящими глазами и каким-то слишком решительным выражением лица. Видимо, решила, что небольшой разговор с врачом сейчас обойдётся дешевле, чем потом успокаивать разбушевавшуюся пациентку или выслушивать жалобы родственников. Она коротко кивнула и ушла.

Иван Николаевич появился минут через тридцать пять. Без спешки, с привычной неторопливостью человека, которого за день успели дёрнуть уже десятки раз и который давно научился отличать настоящую срочность от больничного «срочно».

Мужчина с усталыми добрыми глазами и мягкими неспешными манерами. Над ним пятно замерцало ровно, серо-голубым, без надписи, но и без рваных помех, и это почему-то расположило меня к нему больше любых слов. Пока ещё мои теги были в режиме восстановления, что ни говори. Видимо, на это требовалось время — как и моей голове, которая тоже пока далеко не полностью восстановилась (но в достаточной мере, чтобы вести эту беседу с неврологом).

Спокойный он человек. Мне сейчас нужен был спокойный.

— Ну-с, что у нас стряслось? — Он присел на край свободной соседней койки, сложил руки на коленях. — Сестра говорит, вы разволновались, врача требуете. Что-то болит? Как голова?

— Иван Николаевич. — Я старалась говорить внятно, ровно и по делу, как привыкла говорить с людьми, от которых мне что-то нужно, а нужно мне было многое. — Голова норм. У вас в больнице есть платные палаты? Одноместные, с нормальными человеческими условиями?

Он чуть приподнял редкие брови, изучающе посмотрел на меня.

— Есть, да, Марина. А что такое?

— Я хочу перевестись! Немедленно, сегодня, если можно. У меня есть деньги, я всё оплачу, сколько скажете, вопрос в цене не стоит. Просто мне здесь, — я обвела рукой четыре койки и обшарпанную тумбочку, — не восстановиться никак. Не самые лучшие условия. Шумно, людно, соседей вот-вот подселят, туалет далеко и общий. Мне нужен покой, тишина и отдельная палата с комфортом. Это важно для головы и моего ментального состояния. И я могу себе это позволить. Да и больнице лишняя копеечка всегда пригодится. Давайте поможем друг другу?

На мгновение в палате повисла пауза…