Марина

Сначала — деловое и суховатое. Про какую-то статью, про консультацию, про источники, про то, кто что сказал и кому можно верить. Рабочая переписка двух умных людей. Потом тон незаметно менялся, теплел, в него закрадывались вещи, которые в рабочих письмах не пишут. «Ты сегодня хорошо выглядела ». «Жаль, что так быстро убежала ». Потом сценарий снова повторялся — сухость вперемешку с нежностью, словно. Словно сухость была то ли ширмой для какой-то цели, то ли попытка поддерживать дистанцию… Хмм… А дальше, ближе к дате нападения, всё оборвалось тревогой. «Ты где? Не отвечаешь второй день, я начинаю волноваться». «Марина, милая, отзовись, пожалуйста, хоть словом». «Мне сказали, что случилось. Я не нахожу себе места. Если честно, я не сплю ». «До сих пор не могу поверить в этот адский кошмар. Надеюсь, ты поправляешься». И всё в таком духе. А ещё позже, по датам уже после того, как я пришла в сознание, спокойнее, сдержаннее, будто человек взял себя в руки: «Узнал, что ты идёшь на поправку. Отлегло, ты не представляешь как». «Напиши или позвони, как только сможешь держать телефон». «Я буду ждать столько, сколько нужно». И совсем последним: «Ты знаешь, почему я не могу прийти к тебе туда. Прости меня за это. Как только тебе станет лучше и ты выйдешь — я рядом, всегда. Держись, слышишь, родная моя девочка. Ты сильная».

«Ты знаешь, почему я не могу прийти».

Я не знала. Хоть убей, не знала. Но между строк читалось многое: какая-то связь, которую нельзя выносить на свет, какая-то «деликатность», из-за которой мужчина, писавший явно от сердца, а не для галочки, торчал где-то за периметром больницы и не смел показаться у моей койки. Стесняха? Sugar daddy? Женат? Я при нём вроде тайны? Или наоборот, он при мне? Роман, о котором нельзя говорить вслух. Ещё одна папка в архив, к которому у меня не было ключа.

Я отложила телефон на одеяло экраном вниз. Голова от чтения загудела сильнее, буквы под конец поплыли, задвоились. Хватит на сегодня раскопок в чужой (в своей) личной жизни.

Позже ко мне снова пустили посетителей. Медсестра предупредила заранее, мягко, чтобы я не пугалась и была готова.

Первыми пришли те две — женщина средних лет и старушка (не чахлая, а, скорее, бодрая). Одеты уже были, разумеется, совершенно иначе, но суть та же. Мать и бабушка, как теперь выходило по всем бумагам и рассказам. Я смотрела на них и заранее внутренне подбиралась, ждала тех загадочных красных меток, готовилась терпеть кровавый оскал над родными лицами. Но метки на этот раз повели себя иначе. Над матерью пятно мигнуло тускло-серым, дёрнулось пару раз и погасло совсем, будто перегорела лампочка. Над бабушкой — блёкло-жёлтое, рваное по краю, без всякой надписи, просто цветное дрожание. Никакого высочайшего оскала. То ли тварь в голове проспалась и подобрела, то ли в прошлый раз она просто наврала мне с три короба, спутав всё на свете.

Мать села на краешек стула у кровати, другого — не того, на котором лежали вещи, стульев у нас в палате хватало. Она осторожно взяла мою руку в свои, шершавые и тёплые, я не отдёрнула. Раз уж я сама, через котёнка, решила, что я Марина, — пусть будет и мать. Логично. А дальше — посмотрим.

— Мариночка, ты нас прости, — заговорила она тихо, без прежнего воя, справившись с собой. — Доктор нам всё объяснил про память, про голову, все тонкости, ну чтоб понятно было. Мы ж тогда не поняли, дуры старые, испугались. Думали, ты нас нарочно не признаёшь, за что-то серчаешь. А оно вон как.

— Я не помню, — сказала я честно, глядя ей в глаза. — Совсем не помню. Ни вас, ни дом, ни работу, ни прежнюю жизнь. Пусто у меня тут. — Я коснулась виска. — Простите, что напугала. Тут вот буквально недавно вспомнила с осознанием только, что я — это правда Марина Вершинина.

— Ничего-ничего, — засуетилась она, погладила мою руку. — Это пройдёт, доктор сказал. Мы тебе поможем вспомнить. Мы вот фотографии тебе привезли, целую кучу, гляди…

Она полезла в свою потрёпанную, видавшую виды, сумку, достала перетянутую резинкой стопку снимков, размотала, разложила на одеяле передо мной, как гадалка карты. Потом вынула ещё два фотоальбома с полиэтиленовыми обложками с разными картинками на них. Положила их тоже рядом со мной. Я смотрела на всё это как на иллюстрации к книжке про незнакомую чужую семью.

Самые ранние фотографии были довольно-таки давние. Цвета на них уже ушли в тёплый желтовато-коричневый оттенок. На одном пухлый годовалый ребёнок в шерстяном комбинезоне сидел на диване рядом с огромным плюшевым медведем почти своего роста. На другом — стоял, вцепившись обеими руками в деревянный манеж, с совершенно серьёзным выражением лица. Потом коляска во дворе, панамка с огромными полями, пластмассовая лопатка в руках, песочница, вокруг такие же карапузы в смешных вязаных шапках. Где-то на заднем плане мелькали железные качели, облупленная ракета на детской площадке, старенький «Москвич», припаркованный у подъезда.

Дальше детский сад. Маленькая девочка с двумя косичками стояла возле наряженной ёлки в костюме Снегурочки. Голубое платьице, белая мишура на рукавах, картонная корона слегка съехала набок. Рядом мальчик в костюме зайца с длинными тряпичными ушами смотрел совсем в другую сторону, ещё одна девочка держала бумажную снежинку, ещё один мальчик в красноватом костюме мушкетёра, а за их спинами возвышался Дед Мороз с ватной бородой, явно воспитатель в чужом тулупе. На следующем снимке эта же девочка уже сидела за маленьким столиком, сосредоточенно лепила что-то из пластилина. Потом держала в руках огромный осенний лист почти с себя размером. Потом смеялась, испачкав щёки мороженым.

Я продолжала изучать фотографии. Не было никаких ощущений трепетного воспоминания, но я пыталась. Да и было интересно — не всё же время глазеть в больничный потолок.

Школа. Первое сентября. Огромные белые банты, букет гладиолусов выше головы, белый фартук, кружевной воротничок. Учительница положила руку девочке на плечо, а та старательно смотрела прямо в объектив, будто понимала важность момента. Следом — общая фотография класса. Три ряда детей, кто-то уже устал сидеть спокойно, кто-то щурился от солнца, кто-то отвлёкся на приятеля. На самом краю стояла девочка, которая, наверное, я. Лицо казалось удивительно знакомым и одновременно как бы совершенно чужим.

Фотографий было словно бесконечное множество… Лето на даче — ведро клубники, старый эмалированный таз, велосипед с облупленной зелёной рамой, коленки в зелёнке. Зима — санки, варежки на резинке, снеговик с носом из настоящей морковки. День рождения в домашней обстановке, с разных ракурсов — ковёр на одной стене, хрустальная ваза с конфетами, бутылка лимонада, торт с кремовыми розочками, разноцветные воздушные шарики под потолком. Где-то мелькала гирлянда с крупными лампочками в форме уличных фонарей, где-то старый ламповый телевизор, где-то сервант с хрусталём, а где-то полированная коричневая стенка, за стеклянными дверцами которой поблёскивала посуда, салатницы и, наверное, заморский сервиз «на особый случай»…

Девочка постепенно взрослела. Косички исчезли, вместо них появился хвост. Лицо вытянулось, улыбка стала спокойнее. Вот она с подружками на школьном дворе, прижавшись друг к другу плечами. Вот стоит у школьной доски с какой-то грамотой. Вот на природе жарит белый хлеб на прутике над костром. Вот держит на руках маленького чёрного котёнка и смеётся так искренне, что фотограф будто поймал этот момент случайно.

Маленький чёрный котенок… хмм…

Выпускной. Светлая блузка, букет цветов, выпускной документ в руке. Рядом мужчина с усами, женщина и худой мальчик. Все улыбаются, щурятся на солнце.

Я листала фотографии вдумчиво, подолгу задерживалась на мелочах. На облезшей краске велосипеда. На рисунке зайчика на детской кружке. На смешном банте, который всё время съезжал набок. На старых обоях с мелкими цветочками. На коврах, висевших за спинами на многих домашних фотографиях. На лицах людей, которые смотрели на меня с такой теплотой, будто знали всю мою жизнь. Наверное, так оно и было.

Девушка на фотографиях — это я. Круглое мягкое лицо, волосы, собранные в хвост. Чужое лицо, которое мне выдали как своё вместе с этим телом. Вернее… не совсем так. Так и не так…

В зеркало-то я уже успела посмотреться не раз, знала, как я выгляжу, хоть и с бинтовой повязкой на голове; черты свои узнала на фото. Особенно там, где постарше. Но вот восприятия себя как той мелкой девочки, потом взрослеющей девушки, воспоминаний, связанных с этими событиями, запахов, голосов, ощущения прожитой жизни — всего этого не было. Будто передо мной лежал альбом совершенно другого человека, которого мне почему-то велели считать собой.

— Это Сашка, братик твой младшенький, — мать ткнула своим пальцем в пацана. — В школе нонече. Учится хорошо, за компьютером своим сидит день и ночь, на который ты ему деньги подарила на Новый год — его от экрана за уши не оттянешь. Весь в тебя пошёл, умный. Отец на работе, да и хозяйство всё на нём, скотина, огород под снегом, дрова, куда денешься зимой. У вас-то потеплее, а у нас ещё снег повсюду и холодно. Он бы приехал, душа болит, но мы вдвоём с бабушкой твоей вырвались, у родни тут в Тюмени встали, у тёти Вали. А с ними — созваниваемся каждый день. Как узнали про тебя — так на первом же автобусе и примчались, всё побросали. Каждый день практически у тебя тут дежурили.

— Поняла. А как вы узнали, кстати? — спросила я. Аналитик внутри меня работал сам по себе, тихо, в фоне, задавая правильные вопросы раньше, чем я успевала их осознать.

— Так Олеся позвонила, подружка твоя закадычная. — Мать перекрестилась мелко, привычным движением. — А ей, говорит, на работу твою звякнули, на «Медиа72 » это твоё, из милиции. У тебя ж визитки в сумочке лежали, вот по ним и вышли на людей-то. Соседка тебя нашла вечером, у самого подъезда, лежала ты без памяти на снегу, она скорую и вызвала, и милицию. Первую-то ночь, Мариночка, ты вообще безымянная тут лежала, представляешь, страх какой? Как неизвестная. Потом уж Олеся навела порядки в смуту, приехала, сказала, кто ты, документы твои привезла — какие нашла. Копии вроде с твоей работы, с кадров. Мы ей теперь по гроб жизни обязаны, дай ей бог здоровья.,.

Я слушала и складывала, складывала кусочки в стопки. Визитки в сумочке. «Медиа72 ». Олеся, подружка, которая разрулила. Соседка, которая нашла. Безымянная первая ночь. Каждая деталь ложилась на своё место в общей картине, хоть картины этой я пока и не видела целиком.

Бабушка почти всё это время молчала, держала мою вторую руку в сухих лёгких ладошках и время от времени вытирала уголком платка глаза… От неё не требовалось слов, и она их не тратила. Просто сидела рядом на стуле, тёплая, лёгкая, живая, родная, уверенная, и почему-то от её тихого присутствия мне становилось спокойнее, чем от всех материнских объяснений. Может, тело помнило её, даже когда голова забыла. Тело иногда честнее головы.

Они просидели, сколько разрешила медсестра, потом их деликатно выпроводили, чтобы я не переутомлялась, так как мне всё ещё нужно поддерживать щадящий режим эмоциональной и интеллектуальной нагрузки. Уходя, мать строго наказала мне есть всё, что дают, спать побольше и не киснуть, обещала завтра принести домашнего бульончику.

Я осталась с грудой фотографий на одеяле и лёгким тёплым гулом в голове. Чужая семья, которая, судя по всему, любит эту чужую девушку до дрожи в руках, до слёз, до брошенного хозяйства и ночного автобуса. И девушка эта — я. Тесновато становилось в собственной коже, и одновременно — теплее, чем я, кажется, привыкла… Хотя как я привыкла, я пока не помнила.

Я снова и снова перебирала снимки один за другим, вглядывалась в лица. Мать на части из них была сильно моложе, без седины, но с теми же поджатыми губами и теми же добрыми испуганными глазами. Отец — крепкий, усатый, в рабочей куртке, с руками, которые явно умели чинить, копать и держать. Бабушка — она, похоже, всегда бодрячком. Брат из младенца превращался в мальчика старше, кадр за кадром, год за годом. Там было и несколько новых семейных фотографий — уже две тысячи шестого года, судя по жёлтой впечатанной дате в правом нижнем углу. Без меня… Обычная семья из посёлка под Тюменью, каких тысячи. Небогатые и простые, живущие огородом да зарплатами, пенсиями. И — любящие, вот что цепляло сильнее всего.

Что-то во мне отзывалось на эту простую любовь глухой, необъяснимой болью. Будто где-то на дне, под слоями забытого, лежало сравнение, которое я пока не могла достать целиком. Мелькало: другая мать, озлобленная, вечно недовольная, манипулятивная, скользкая, разговоры по телефону раз в полгода, кончающиеся взаимными упрёками и брошенной трубкой. Потому что с ней невозможно было поговорить ни на одну мало-мальски значимую тему по существу. Женщина, которой я всё время что-то была должна и никогда не могла угодить. Тиран — кажется такое справедливое слово применяется к подобным матерям. Вовсе не эта, простая, обычная, без загонов и требований, с бульончиком и молитвами, а другая, из… непонятно откуда… холодная, колючая, неприятная. Я не знала, как всё это объяснить… Может, это отпечался в душе сюжет какого-то романа или фильма, или… не знала я пока. Но что-то такое чувствовалось.

Я отложила снимки в сторону, а, точнее — собрала и аккуратно убрала в тумбочку. Голова гудела, но теперь не только от травмы. Есть вещи, которые болят отдельно от травмированной головы.

На следующий день днём заявилась Жанна.

Кто такая Жанна, я узнала ровно в ту секунду, когда она ввалилась в палату — шумная, с румяными щеками, с упаковочной сеткой мандаринов в одной руке и пакетом печенья в другой, — и обрушила на меня поток слов прежде, чем успела дойти до стула.

— Маринка, ну ты даёшь, подруга! Я как узнала — так и села с банкой пива в руке, честное слово. Мне Олеся звонит, говорит, на тебя напали, ты в больнице лежишь уже три недели. Не маньячество или грабёж, а именно — напали, чтобы побить. Я ей — да ты гонишь, родная, какой ещё нафиг — напали, кому она нужна. А она — нет, Жанн, серьёзно, всё серьёзно. И вот вроде теперь стало подоступнее с посещениями. Ну я и рванула к тебе. Не сразу, правда… Но сразу, как смогла. Как ты вообще, живая? Выглядишь-то ничего, я, честно, думала хуже увижу, приготовилась уже реветь.

Она плюхнулась на стул, вывалила мандарины и печенье на соседний стул, и понеслось.

Над её головой пятно мигнуло тёпло-зелёным, почти чисто, без обычных помех, и я успела выхватить обрывок — [Радость: искр…], [Простота: неподде…] — прежде чем в виске стрельнуло знакомой иголкой и надпись растаяла. Хоть что-то честное. Значит, девушка и вправду искренне рада, что я не померла. Уже неплохо, уже плюс ей в карму.

Я честно предупредила её, что не помню ни её, ни кого другого, себя вот только вспомнила пока, но поверхностно лишь — доктор советовал не притворяться, не изображать узнавание, это только путает и мозг, и людей. Жанна на секунду опешила, заморгала, а потом махнула левой рукой с облупившимся лаком на ногтях. Потом я бросила взгляд на парвую — то же самое.

— Да и ладно! Вспомнишь ещё, куда денешься. Я тебе тогда сама всё расскажу по десятому кругу, кто есть кто, что было. Мы ж с тобой в одной хате жили в студенчестве, снимали на двоих, забыла? Ну да, забыла, тьфу ты, что я спрашиваю! В общем, подруги мы с тобой были не разлей вода. Ну и есть, наверное, чего уж…

Подруги, не разлей вода, жили вместе: то есть, она в прошлом из того же круга, что и я, и Олеся, которая со свитером наизнанку. Но выглядит постарше, какая-то… потрёпанная. Хмм…

И она принялась рассказывать. Про свою жизнь, в основном, потому что моя ей была неизвестна не меньше, чем мне самой. Про какого-то парня после предыдущего парня, который то ли есть у неё, то ли уже нет, то ли будет. Про работу, которую не любит. Про новую соседку по квартире, которая «колхозница», плохо с личной гигиеной — не съехала после того, как я переехала, решила всё-таки остаться и взяла девушку на подселение, студентку из нашего прошлого ВУЗа. Про то, как подорожали сапоги, сумки и блузки.

— Биркин… — задумчиво молвила я.

— Чего, Марин?

— Не знаю, просто слово в голову пришло. Продолжай.

Ну она и продолжила — про то, как ей нахамила кондукторша в маршрутке. Я слушала вполуха, кивала в нужных местах, вставляла «да ты что» и «ну надо же», и постепенно до меня доходило, что Жанна — человек хороший, тёплый и звонко, до донышка, пустой. Её жизнь была маленькой и уютной, как спичечный коробок, и рассказывать о ней можно было часами, ничего при этом толком не рассказав. Ещё и депрессивностью веяло.

Я не помнила эту девушку ни лицом, ни именем, но чувствовала где-то под рёбрами, что…